Элке. Я познакомился с ней, когда мы с Джеком однажды вечером сидели в стремном баре в районе Бонди, который любят посещать туристы. Я устал после того, как рано встал, чтобы посерфить в Заливе; затем была долгая дорога в Сидней. Но если ты куда-то идешь с Джеком, спокойного вечера не получится. И вот он уже на сцене с женщинами, одетыми в мокрые футболки. Конкурс такой проводится (только в Австралии). Я не возражаю. Джек – хороший парень. За его безумными выходками скрывается боль, и почти все, что он вытворяет, он делает ради того, чтобы отвлечься.
– Ты говоришь по-немецки? – спросила сидевшая рядом со мной женщина. Элке.
У нас за спинами из колонок гремела музыка, за соседним столиком пили водку, поэтому мне пришлось наклониться к ней поближе, чтобы слышать, что она говорит.
– Нет. Ты говоришь по-испански?
– Нет, – ответила она. – Значит, будем говорить по-английски, хорошо?
Я ни с кем не встречался целый год после смерти жены, да я даже не смотрел на других женщин, но от Элке восхитительно пахло какой-то завораживающей смесью солнцезащитного крема и шампуня. И еще меня привлекла интересная полоска вокруг шеи, где проходили лямочки от бикини и осталось незагорелое место.
– У тебя очень сексуальный акцент, – заявила она.
Она со мной флиртовала?
– Я никогда раньше не целовалась с испанцем. Интересно, каково это? – Она улыбнулась. – Что такое? Ты мне нравишься. Я слишком прямолинейна?
Я взял себя в руки.
– Нет. Но испанские женщины действуют более утонченно. Если им кто-то нравится, они показывают это глазами. Вот так.
Вот так я начал флиртовать в ответ.
– Можно мне тебя уже поцеловать? – спросила она.
Я засмеялся и после этого больше не слышал жуткую музыку или раздражающих посетителей.
– Да.
У Элке все было так просто. Мне никогда не требовалось гадать, о чем она думает, как бывало с моей женой, потому что Элке говорила это прямо. Если ей что-то не нравилось, она обязательно об этом говорила. То же самое касалось и людей, которые ей не нравились. С таким характером не всегда легко жить – она цапалась со Скай и в особенности с Виктором, но я ценил ее честность.
В конце каждого дня мы заползали ко мне в палатку, я погружался в эту женщину и забывал о мире за стенами палатки. Если бы я только мог забыть о том, что случилось потом.
Я смотрю на свою руку. Сейчас я не вижу кровь, но я ее чувствую. Я плотно зажмуриваю глаза и вижу тело моей жены, раскачивающееся взад и вперед. Сжимаю пальцы. И это вызывает другое воспоминание. Как мой кулак наносит удар. Снова и снова.
Алехандро был моим лучшим другом со дня нашего знакомства в секции бокса – нам было тогда примерно по пять лет. Он всегда был немного безбашенным, но после развода родителей (тогда ему было девятнадцать) он просто слетел с катушек, стал сильно пить и искал неприятности на свою голову. Например, сидим мы в баре, и он начинает искать самого крупного мужика и пытается устроить с ним драку. Я снова и снова спасал его шкуру, иногда принимал удары на себя, однажды даже пришлось заплатить одному типу, чтобы на Алехандро не завели дело.
Мы продолжали заниматься боксом и в тот год дошли до финала на региональном чемпионате. Мне не хотелось сражаться против него, но в этом не было ничего нового – мы же постоянно работали в спарринге.
– Я должен тебе кое-что сказать, – заявил он как раз перед главным боем.
На его лице было написано что-то такое, что должно было стать для меня предупреждением. Я должен был догадаться, что последует за этими словами.
– Я вчера переспал с Мартой.
Мартой звали мою девушку, первую девушку, которую я когда-либо любил. Я поймал его взгляд, чтобы понять, серьезно ли он говорит, хотя в душе надеялся, что он рассмеется и скажет, что пошутил. Но, конечно, он не шутил. Нас вызвали на ринг до того, как я успел ответить.
Я увидел Марту в дальнем углу на трибуне, она смотрела на нас, подняла руку, чтобы помахать. Я не стал махать в ответ. За кого она пришла болеть – за меня или Алехандро?
У меня шумело в ушах, и сквозь этот шум я услышал звук гонга. Ярость накрыла меня и словно хлынула в кулаки. Обычно, если боксер теряет контроль над собой, это заканчивается плачевно. Не знаю, почему так не случилось тогда – может, Алехандро просто позволил мне нанести первые удары, поскольку считал, что заслужил их. Или, может, я просто застал его врасплох. В любом случае он упал. Через долю секунды после того, как рефери начал отсчет, я врезал Алехандро еще раз. Мне повезло, что меня за это не дисквалифицировали. Я разбил Алехандро нос в кровь. Выиграл я легко. Я все еще помню, как от него пахло металлом, когда мы пожимали руки после боя.
В раздевалке я собрал вещи и ушел. Я чувствовал себя отмщенным, пока утром не услышал новость. В его мозгу образовался тромб, и он умер во сне.
Мне нет прощения за то, что я сделал. Во мне вспыхнула ярость, и я не мог ее контролировать. И Алехандро умер. Именно поэтому я ушел из бокса. Дело было в том, что я чувствовал в себе это опасное желание – стремление бить и продолжать это делать.
