– Я думал, ты туфельки только белые носишь.
Линда положила голову ему на плечо.
С их знакомства прошли только сутки. Одни только сутки, двадцать четыре часа! Он дал себе слово её удивлять. Удивлять, поражать, завоёвывать, Всего двадцать четыре часа, а казалось, она тут прожила всю жизнь. Всю жизнь на окне стояла корзинка с домашним виноградом, всю жизнь тёплый ковёр щекотал босые ступни, и четырнадцатилетняя Машенька была её родным ребёнком.
Поздно вечером снова записывали «дневники». Интересно, что спрашивали у Вальдемара и у Машеньки? Узнать это невозможно. Камеры не выключаются ни на мгновение, только когда Линда и Инка одновременно ложатся спать. Даже двумя словами с Вальдемаром перекинуться невозможно. Это начинает жутко нервировать, ведь так хочется с ним поговорить. Задать ему вопросы, на которые Линда долго сама искала ответа, спросить совета, похихикать в конце концов. Хочется узнать, каким он был в детстве, кем были его родители, где он познакомился с Клавой, счастлив ли он с ней? А эта его красавица, улетевшая в Салоники, ценит его, любит? Нет, скорее всего, она не до конца понимает кто рядом с ней живёт. Она не может знать его истинную цену. Любительница пластмассовых когтей, путешествий и собственной персоны, сидела бы при родном муже и берегла его, чтоб ненароком никто не увёл. Надо поросить завтра к Вальдемара посмотреть его школьный и армейский альбомы. Машенька сегодня их так и не вытащила.
«Интересно, у него в классе была кличка? Прозвище было?» Вот у меня было много. В школе я была «жиртрест», «чучело». Это уже потом в Медицинской Академии Русик Алборов назвал меня «Марго», от «Королева Марго». Вальяжная кличка! А ещё называли «Маргошка». Одногруппникам так больше нравилось. Ещё была «Жужа». «Марго круче. Бабушку со стороны отца звали Маргарита. Так что мне это имя не чужое. А если б я с Вальдемаром училась в классе, как бы его назвала? Скорее всего, от фамилии – „Мирон“. „Мирошниченко“ – очень красивая фамилия.»
Что спрашивали у Линды ночью на «дневниках»? Опять ерунду. Что она думает о семейной жизни Вальдемара? Как она считает – нашли ли общий язык Эндрю и Клава, они ведь ровесники? Что ей не нравится в Машеньке? Как ей Вальдемар? Типа она за него замуж выходит. Какая разница «как»?! Уж разницы если никакой, то можно говорить всё что угодно. Только немигающий взгляд Инки, ощущаемый Линдой даже сквозь, бьющие в лицо, мощные прожекторы, не даёт врать. Линда выкладывает, как на духу, всю правду, такую правду, от которой сама в шоке. Она завороженная в комнате без света говорит, как во сне.
Ночью, после «дневников» Линда долго не могла уснуть. От Иннескиных вроде бы ничего не значащих вопросов стало не по себе. На самом деле эти вопросы заставляли Линду задумываться о вещах, на которые раньше ей ни разу не пришло в голову обратить внимание. Зато теперь эти неприметные мелочи упорно всплывали в памяти сами по себе, медленно протискивались на передний план, не давая мыслить о другом, становясь значимыми и важными.
Она снова и снова пересматривала, перемалывала, проживала съемочный день. Как только её оставляли в покое с бесконечными беседами, Линда мысленно выносила на анализ и критику деталей происшедшего. Она именно так работала, делая переводы неизвестных греческих авторов и, анализируя тексты, составляя портреты и биографии. Здесь, на съёмках Линда каждое мгновенье совершенно реально ощущала, что всё, ранее казавшееся ей незыблемым, монументальным, все основы её мироздания, базис, на котором держался мир, с грохотом раскалывается на огромные мраморные глыбы белоснежного Парфенона, а камень помягче уже почти перемололся и превратился в песок. Её мир рушился на глазах.
Утром снова подняли в шесть, снова они вдвоём шли спортивным шагом по уже знакомым тропинкам, только на этот раз на ногах Линды сверкали белым лаком новые шикарные кроссовки – как ей объяснили – «первый» подарок «любимого супруга», намекая на то, что возможен и «второй», и «третий» в обмен на примерное поведение. Она шла, то и дело, бросая восторженные взгляды то на свои ноги, то на партнёра по съёмкам.
В лесу около купели они встретили двух знакомых, или незнакомых Вальдемара, этого Линда понять так и не смогла. Потом они все вчетвером, разложившись на пне, пили горячий отвар из термоса, и от густых клубов пара шёл терпкий запах лесных трав; мерно беседовали странными словами, предлагали друг другу «отведать». Потом «лесные братья» ушли. Вальдемар снова полез в купель в костюме Адама, снова Линда категорически отказалась от омовений, снова он был зол на неё за неповиновение. Но Линда так остроумно шутила, так классно скалилась своей честной улыбкой, что по возвращению домой Вальдемар перестал дуться и даже предложил:
