Вот именно алгебры Линде и не хватало! Покойный Глеб Ефимович её преподаватель математики ещё в общеобразовательной школе натянул жидкую «троечку» на выпускном экзамене чисто из альтруистических побуждений. Она и на «троечку» не была готова, молча, языческим истуканом стояла у доски и крутила по сторонам зенками. Эх, предупреждал же Глеб Ефимович! Вот, когда оно бы пригодилось, знание этой самой математики! Как, однако, в жизни всё лихо закручено.
Оказалось Машутка немного заикается. В первый день съёмок этого никто не заметил. Или все знали, и не заметила только Линда? Она повторяет одно слово несколько раз, потом с огромным усилием переходит на следующее. Кажется, наша «школярка» и видит плохо, наклоняется низко над тетрадкой и, чтоб разрезать бумажку, несколько раз проводит ножницами мимо. Но, с какой душой всё это она делает – смотрит Линде прямо в лицо, ловит каждое её слово. Замечательно написала домашнюю работу, всё равно нервничает, мнёт листочек черновика, очень, очень хочет понравиться, ждёт похвалы и надеется, что не «опозорила» свою маму-учительницу. Машенька в сером жакете и старушечьих штанах. Линда начинает себя чувствовать крайне неудобно в своей разрисованной кофте и джинсах с дырками на коленях.
– Машенька, ты умница!
Слабое подобие улыбки недоверия: «Приезжая тётя на самом деле так думает, или для камеры сказала?»
Линда одобрительно кивает ещё раз:
– Ты действительно умница! Я даже не ожидала!
Машенькины тонкие пальчики смыкаются на талии Линды. Она целует всё – нос, щёки, шею…
Господи! Неужели это всё, что ей было надо?!
– Маш, – Линда отодвигается, – а чего это у тебя штаны такие… как сказать… как бы не твои вовсе? Ты же маленькая, тебе нужно что-то весёлое носить, чтоб у тебя самой настроение поднималось и тем более у других.
– Мама… мама… мама говорит, что …что…
Это слышать мучительно.
– Твоя мама говорит, что «дочка учительницы должна быть примером для других детей»? – Линда знает этот текст наизусть. Она его хорошо изучила когда была маленькой, – «Ты должна быть такой, чтоб никто не мог сделать тебе замечания», потому что это «замечание не тебе», а это «замечание» твоей «маме»? Тебя так учили?
– Да!
Сколько в этом «Да!» горечи и отчаяния.
Когда-то мы уже это проходили об «учителях», «весь Город» которых «знал»; о «дочерях» этих самых «учителей», которые должны быть «примером для всех остальных»; о «позоре», «поразившем семью» с той самой секунды, как в семье появилась Линда – «де-е-е-вочка». Она до сих пор ненавидит всё, что касается школы, учителей, учеников, даже от звука школьного звонка у Линды немеют пальцы.
Бедная Машка! Если б она только знала, что с ней будет дальше. Дальше будет в точности как у неё: каждодневные стрессы, неуверенность в себе, жуткое одиночество, потом – чужая жизнь, хронический самообман и несколько выдуманных параллельных миров из которых не всё труднее становится возвращаться.
– Мама… мама не разрешает… не разрешает… не разрешает подстригать волосы, и носить джинсы. Она говорит это «пошло» и «вульгарно». А, я… я хочу «вульгарно и пошло»!
И это мы проходили. У нас ещё кроме «вульгарно и пошло» было «мещанство и безвкусица». Наверное, в лексиконе Клавы просто нет этих слов.
Линда сжимает зубы. Кровь пульсирует, руки дрожат.
Мысль крамольная, наглая, но нужная:
– Машка! Хочешь штаны как у меня? – Линда засовывает пальцы в дырки на джинсовых коленях, распахивает их веером и рвёт ещё больше. Голое колено лезет совсем наружу.
– Хочу!
– Ещё пять дней я твоя мама, и пока я тут, мы тебе купим джинсы, вырежем в них дырки, протрём пемзой, обольём хлором, одним словом – сделаем чем страшнее, чем срамнее – тем лучше и разрисуем всё это ромашками с божьими коровками и ты в них пойдёшь в школу. Хочешь?
– Да-а-а!
Машка убегает.
Вторая камера бежит за ней. Слышатся звук захлопывающейся двери и приглушённые крики. Машенька плачет и не хочет, чтоб её снимали.
«Если в Салониках другая съёмочная группа так же выворачивает наизнанку мою Алечку, я вернусь в Киев и просто перегрызу им всем глотки!», – Линда знает, что она себя не обманывает.
Проверка уроков окончена. Всем спасибо.
– Всё! Я сказала всё, убрали камеры! – Линду трясёт, – Машка уже отработала, а я могу скупаться?! – у Линды волчий оскал и горящие глаза, – Я спросила – могу я побыть одна, голой, без трусов и скупаться?! Просто в душе! Без купели, без сауны, вас без всех и без вашего Вальдемара?!
– После дневников… – голос Иннесы тих и властен.
Дневники… пошли вы к чёрту со своими дневниками! Задолбали уже идиотскими вопросами! Хрен с вами: давайте, только скорее, пока я ещё могу не разбить ваши штативы.
– Что ты чувствовала в машине?
«Боже, какая тоска!»
– Я чувствовала, что седалищные бугры грезят о свободе, а булки мечтают шевелиться, блин! Что ещё чувствуют нормальные люди в «Лексусах» и других средствах автомобильного транспорта после трёхчасовых переездов?! Что хотят вылезти и пройтись!
