– Чтоб ты издох, падла! Кто бы тебе, извращенцу, этих «лечебных ионов» в голову больную напихал, чтоб твои собственные «хвори и немочи» поправилась?! Ненормальный, что ли вообще?! Я, в отличии от тебя здоровая, понимаешь?! Меня не надо постоянно лечить и «избавлять» ни от чего! – «Разве что от тебя!» – Хотела добавить Линда, но сдержалась.
Вальдемар за дверью молчал.
Может всё-таки убрать коленку, впустить этого… этого… параноика и прямо тут, прямо в их совмещённой с Клавкой ванной придушить? Или перебить сонную артерию, пусть спит вечным сном? Заставлять людей мыться кипятком – это уже утончённый садизм.
– Нервная ты, Марго, – наконец устало констатировал Вальдемар, – вот купайся и заодно лечи психозы, пока у тебя есть такая счастливая возможность.
Линда со стоном громыхнула дверью перед самым его носом.
Она услышала равнодушно уходящие шаги «супруга» на фоне тихого Инкиного хихиканья.
Линда огляделась. В углу ванной комнаты стояла небольшая зелёная лейка для цветов.
– Чтоб ты здох со своим институтом Растениеводства и Пчеловодства, – повторила она, – здох всеми своими ебелманиями, кактусами и личным вонючим пестиком! – в сердцах бросила ему в след Линда и, зачерпнув лейкой холодной воды из унитазного бачка, с грохотом швырнув тяжёлую крышку в раковину. Она стояла, выпучив глаза, и медленно намыливала совершенно окоченевшее тело.
В постель Линда залезла прямо в Клавкином банном халате, потому как промёрзла до косточек. Иннеска довольно посапывала на соседнем диване. «А чтоб и ты здохла! – Пожелала про себя „помощнику режиссёра“ Линда, – Чтоб вы тут все до единого здохли!», – Подумала она, и это была её последняя мысль в конце второго дня съёмок.
– Э-э-эй! Вста-а-а-вай! Пришло утро и тебя ищет!
«Се му! (Боже! (Греч.) Какой ласковый и уверенный в силе своего убеждения, голос. Ещё пропой: „Когда садовник садит дерево, плод наперёд известен садоводу!“ и можно опускать занавес. Пошёл к чёрту. Я про вчерашнее пока не забыла, до сих пор в лиловом халатике лежу.» Не надо полностью открывать глаза. И шевелиться не надо. Он сразу догадается, что я не сплю. А догадается, «они» за мной придут. Придут и утащат туда… туда… короче как в фильмах ужасов, когда с потолков урча и хрюкая, из преисподней по стенам сползают вниз чёрные тени. Может самой хрюкнуть для убедительности, сплю, мол, я и сплю глубоко?
– А у кого это ушки зашевелились?! А-а-а? – Мягкие пальцы Вальдемара гладят по щеке и, собирая завиток волос, аккуратно закладывают его Линде за ушко.
«Не зашевелишься тут! От твоего голоса весь ливер внутри вибрирует, не только ушки.»
Вальдемар сидит на постели и водит чем то щекотным по её щекам. Пёрышко из подушки, что ли выдернул? Или травинка?
– Вальдемар! Ну щекотно же! – Хочется стукнуть его, но Линда ныряет под одеяло.
– Так я поэтому и щекочу, чтоб было щекотно, и ты поскорее проснулась. Уже полдевятого утра.
«Как „полдевятого“?! Значит, в лесу устраивать марш-броски сегодня не будем?! Какая прелесть! Слава тебе, Господи! Ты услышал мои молитвы. А, я намеревалась с ними со всеми поругаться. Тогда всё не так уж и плохо складывается. Чего я вчера на них накинулась? Надобно теперь это загладить…»
– Ура-а-а-а! Майн гелибт! – Линда подскакивает, садится на диване и тянет руки к Вальдемару. Это называется «обнимушки». Сашка маленькая когда просыпается, делает именно так, чтоб её поцеловали, – Ты самый лучший «гелибт» в мире! Но, изволь объясниться – чем вызвана сия амнистия? Неужели купель пересох? Или «пересохло»?
– Купель не пересохнет никогда. Она была, есть и будет вечно. Просто сегодня много других очень важных дел.
– Та ты шо?! Это каких же, позвольте полюбопытствовать, которые важнее купели? – Она совсем вылезла из под одеяла. А чего? Всё равно всю ночь проспала в Клавовском лиловом халатике, – Каких «других» дел? Не скажи, нас ждут в Верховной Раде?!
– Ну-у-у… почти угадала, для меня мой шеф и есть «Верховная Рада».
«Убедительно. Весьма, весьма убедительно. Блин, она чуть не забыла, что сегодня надо приготовить „вкусное“ и они, как только Машенька вернётся со школы, пойдут знакомить Линду с этим Апачи. Интересно, сколько ему лет? Симпатичный, неверное.»
Линда вдруг вспомнила, что в детстве, как и все женщины Советского Союза до зелёных соплей была влюблена в серба Гойко Митича – секс-символа той эпохи, бессмертного индейца всех вестернов, времён и народов СССР снятых на киностудии «Дефа» в дружественной тогда ГДР. Вот сколько всего разного в ГДР водилось! И киностудия с Гойко Митичем, и погребок доктора Фауста с Мефистофелем в самом центре Лейпцига, и шикарные фильдеперсовые колготки со стеклярусом, продаваемые в СССР за десять рублей пара.
