Петя уехал, а я остался в смуте. Моё клокочущее беспокойство искало выход. Сигареты, ни первая, ни вторая, ни даже третья, не возымели действия. Я толкнул калитку и на размокшем подъезде к участку, в самой гуще глины, по которой нельзя пройти без сапог, увидел моих работяг. Они были заняты симпатичным и, без сомнения, нужным делом – выкладывали из обрезков доски дорожку через болото весенней тали.
Увидев меня, Илья бросил своё занятие и, вытирая руки о тряпку, пронёсся ко мне по мосткам. Шаг его, почти не вдавивший доски в глину, взбесил меня своей лёгкостью.
– Что-то случилось там у вас? – спросил он с внимательной тревогой. – Я слышал, там Ирина с Николаем что-то… ссорятся? Я даже вышел…
– Слушай, ты чем тут занят? – перебил я его, уже не справляясь с собой. – Ты тут для чего присутствуешь? Для надзора за семейным благополучием Тузиных? Или есть Другая какая-то цель?
– Костя, да мы работаем, – удивился он. – Мы, видишь, тропинку настелили!
Я стиснул ладонью его плечо и, с трудом сдерживаясь, чтобы не тряхнуть, сказал, что мне не нужна «тропинка». Мне нужно, чтобы к августу в доме могли переночевать люди – не цыгане и не строители, а женщина с ребёнком. И если этого не случится… Ох, если этого не случится!
Помрачение прошло быстро – раскололось, налетев на тишину Ильи. В его лице не было ни страха, ни встречного гнева. Он смотрел на меня с безусловным сочувствием, силясь проникнуть душой в ту нефтяную скважину, из которой хлестала моя злость. Я плюнул и поехал в булочную.
