– Ну да, мы тут с Костей про тебя говорили. А не виделись-то давно, разве всё упомнишь? Ну я взялся и напорол, конечно. Хочу вот теперь поправить! – заключил он и, не дожидаясь согласия, помчался за своими листочками. А мы с Петей вышли во двор, на заваленную глиной поляну.
Его взгляд скользнул над забором и полетел выше – туда, где между деревьями поблёскивала зелёная крыша Тузиных.
– Петь, зря стараешься! У меня забор против отелепатический!
Он качнул головой и произнёс искренне:
– А я вот надеюсь – может, зайдёт?
Я не успел возразить ему.
– Вот! Нашёл! – крикнул с крыльца Илья и, соскочив на застеленную досками тропку, понёсся к нам. В руках у него была папка с рисунками.
Подбежав, он прищурился на солнце и, расположив нужным образом два чурбачка, велел Пете садиться.
– Вот сюда! Не бойся, тут не грязно! Две минуты! И не крутись!
Он взял растерявшегося Петю за плечи и, усадив перед собой, принялся за работу.
Пахнуло ранним вечером – крапивой и мокрым дымом, в травяном подоле леса застрекотал кузнечик, а из-под облака полилось солнце – как будто природа проявила сочувствие к художнику, дав ему нужную музыку и освещение.
– Это что у вас, в порядке вещей? – покосился на меня Петя. – Вот так вот вы и живёте?
– Петь, ты не крутись! Мне и так с тобой трудно – нет в тебе единства! – с жаром проговорил Илья. – Голову правее, подбородок ниже!
– Щас! – сказал Петя, но всё-таки повиновался.
– Брови куда поехали? На место их поставь.
Петя снисходительно одеревенел секунд на сорок – видно, ему всё же хотелось портрет, – а затем полез за сигаретами.
Ещё несколько минут взгляд Ильи летал, как стриж, между Петей и бумагой, а затем художник вскочил и счастливо протянул своей модели рисунок:
– Ну вот, посмотри! Вот это другое дело. Правда?
Петя глянул в портрет глубоко, как в колодец, – там и в самом деле был он, но не нынешний. То ли будущий, то ли прежний. Тревожный взгляд снизу вверх, как смотрел подростком из-за рояля на свою маму, Елену Львовну.
С полминуты Петя созерцал «отражение», а затем уставился на Илью.
– А где мои вещи? – спросил он озадаченно, как будто его обворовали в бане. – Ты во что меня обрядил? И какого хрена ты меня подстриг?
И правда, вместо Петиных модных шмоток на рисунке – белая футболка, старенькая, почти прозрачная. В таких советские дети занимались физкультурой. Вихры сострижены по-школьному. А я-то сразу и не заметил.
– Где вообще моё харизматичное хамство? Это чего за святой Себастьян? – разошёлся Петя, но по голосу было слышно – его тронула интерпретация.
Илья внимательно поглядел на рисунок и сверил с натурой.
– Знаешь, а всё-таки я не виноват! – живо произнёс он. – Я когда рисую человека или природу – неважно, что именно, – так со мной Дух истины!
– Да ты чего, правда? Это который с крылышками?
– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй! – горячо проговорил Илья. – Вот я, когда начал рисовать, даже испугался, такой ты разный – как сразу два человека! Что выбрать? А потом почувствовал – нет, вот главное, вот наносное, всё ясно. Это потому что на меня налетел Дух истины. А когда его нет – то я сомневаюсь, сомневаюсь и в итоге не допишу или порву.
– Он у тебя больной или шутит? – спросил Петя, обернувшись ко мне.
– Что, Петрович, думал, ты один у нас гадальщик? Получите, распишитесь!
Илья молчал и улыбался, никак не отстаивая свою замечательную методу. Он видел, что Петя смеётся над ним не всерьёз.
– А ну-ка тащи, что у тебя там ещё! – велел Петя. – Тащи-тащи давай! Рисунки, всё, что есть!
– Зачем? – испугался Илья.
– Хочу посмотреть. Быстро!
Через пару минут в руках у Пети оказалась кипа разноформатных листов. Акварельки и рисунки карандашом – всё валялось у Ильи вперемежку. С серьёзной миной Петя перебирал работы, а мы с Ильёй заглядывали сбоку. Помимо уже известных мне пейзажиков и карандашных портретов обитателей Старой Весны Илья принёс несколько рисунков, напоминающих роспись в храме. Фигуры святых, вписанные в русский пейзаж.
Петя, чуткий ко всякому дарованию, вздохнул тяжелёхонько.
– А это что?
– Да я вот думаю: если бы Христос родился на Руси! – живо отозвался Илья. – Бродил бы полями, деревнями… Ну это я не первый, конечно, многие так думали. Мне, например, кажется, Левитан всю жизнь писал Христа на Руси. Я его прямо у него вижу! В природе нашей просто всё это проявлено!
Петя хмыкнул.
– Ну вот что, дорогой! – сказал он. – Всё это дребедень! Ты со своими рисуночками так и будешь до пенсии по стропилам прыгать. Тебе делом надо заняться! – и он с прищуром поглядел на Илью. – Костя говорил, ты в храме работал? Там у комплекса часовенка разваливается. Хочешь, с Михал Глебычем поговорю? Он тебе её отпишет для тренировок. Всё равно под снос. А там, глядишь, начальники полюбуются да и двинут тебя по этой линии. Ну что, пытнём судьбу?
– Да ты хоть отдалённо представляешь, что такое фреску писать? – воскликнул Илья. – Сколько всего надо! Артель нужна! Нечего меня искушать, я и так еле дисциплину наладил!
