Он вырвал у Пети свою папку и, подхваченный вихрем – может, надеждой, – помчался на край участка, к избушке, где между столбом и стеной мною был устроен турник. В прыжке ухватился за перекладину, перевернулся и, зацепившись коленями, повис. Волосы мели по глине, ветерок щекотал живот – это был его известный способ избывать стресс.
– Маленький ещё, – сказал Петя, достав сигареты. – Не курит, небось? Не пьёт, не курит… – и задумался. Должно быть, он и правда соображал, куда и как можно пристроить Илью.
Его мысли оказались разбиты стуком калитки. Мы обернулись: на замызганных досках дорожки светлело виденье, тоненькое, рыжее, в шали.
– Забор, говоришь, против отелепатический? – обронил Петя и, швырнув сигарету в глину, пошагал навстречу.
И вот уж стоим втроём посреди моего потравленного, но ещё зелёного хрена.
– А у нас незадача! Николай Андреич в театре, а в баллоне газ кончился! – объясняет Ирина и крепко держится за меня взглядом – как, бывает ребёнок, испугавшись, схватится за материнский рукав. – Мы с Мишей крутили-крутили! Очень тугая резьба. Там надо свинтить с одного баллона – и на другой. Вы, Костя, если будет минутка, забежите? Или, может, Илюшу отпустите? Это быстро!
Я хочу ответить – но не могу, не успеваю. В наш хозяйственный разговор свободно, как солнечный свет, безо всякой манеры или иронии врезается Петин голос:
– Ирин, с весны вас не видел!
И улыбка его хороша, и так хорошо он смотрит – с добротой и удовольствием, какие светятся на лице человека, когда он кормит белку, или когда ребёнок задушевно исполнит песенку.
– Что-то вы печальная, Ирин? Не из-за газа ведь?
– Печальная?
– Да! – с уверенностью подтверждает. – Обеспокоенная, под глазками у вас синевато немножко, нет? Дайте я гляну – ну вот же!
Всё – выцепил взгляд! Пусть теперь Ирина сколько хочет бьётся на крючке – бесполезно. Пока он здесь – это его добыча. А там, захочет – отпустит, захочет – посадит в банку, в крайнем случае, зажарит и съест.
– Так кто вас так измучил? Голубь? Кошка?
– Что вы! Кошка – моя отрада.
Вот и всё – баллон забыт. Они выходят за калитку – не под руку, не за руку, но вместе.
– Ну рассказывайте, что за беда? – допытывается Петя. – Вы мне заячий тулупчик тогда кинули, помните? Вот, я вам буду век теперь должен!
– Тулупчик? – лепечет Ирина.
– Вы сказали тогда, помните, что человека надо «прикрыть»!
– Я сказала?
– А что, нет? – с некоторой угрозой говорит Петя. – Забыли уже?
– Нет-нет! Помню! А почему тулупчик?
Ирина, не страдающая Петиной тягой к классике, вряд ли помнит в деталях «Капитанскую дочку».
Я вышел следом, но не стал провожать их, а сел курить на Колину лавку. Ну что, Илья! Вот тебе и «расскажи что-нибудь хорошее»! Теперь расхлёбывай.
К счастью, на этот раз Петя не задержался в гостях. Он довёл Ирину до калитки и бодрым шагом вернулся.
– Ну, ты чего застрял? Топай, меняй баллоны!
– А ты? – удивился я.
– У меня другое! – проговорил он и с тревогой обернулся на гудящую долину. – Ирина сказала, вам 11 аж ко в по ночам спать не даёт? Плиты кантует? Да? Всё правда? Ну так вот, я ей эту проблемку обещал уладить. Осталось выяснить – как.
– Довыпендривался? – сказал я.
– Иди давай! Человек ждёт, не видишь?
Ирина и правда стояла на том конце деревенской улицы, возле своей калитки – без улыбки, но с негой в лице.
– Он вам сказал? – шёпотом спросила она, когда я подошёл. – Ну, что ночью не будет шума? И как же он это сделает? – А он сам не знает, – отвечал я хмуро. – Будет импровизировать по ситуации, – и зло поплёлся за Ириной – менять баллон.
