В этот день Петя не торопился домой. Он хотел дождаться своего триумфа или позора. В зависимости от того, что решит Пажков.
Мы ещё потусовались в доме, мешая Илье работать. Потом попили чаю. А когда бледный июньский вечер с востока покрылся патиной, вытащили за ворота обрезок бруса и уселись на него, как на лавочку, – ждать обещанной тишины. Над фонарями стройки с трудом проклюнулись звёзды. Лязгали краны, звенел металл. С порывами ветра масляно пахло шпалами.
Петя смотрел на гулкие глыбины комплекса и начинал уже потихоньку нервничать. В одиннадцать он взялся за телефон, но дал отбой, закурил. Подождал ещё. Опять закурил. Чертыхнулся и умолк совсем, как-то внутренне переломившись. Всё было то же – звенело и лязгало. Лязгало, гудело и выло.
– Знаешь, брат, мне у вас так светло! – вдруг сказал он. – Это, конечно, жуть: наобещать – и мимо. Но, может, наоборот – есть в этом что-то человеческое? Знаешь, как голос подсевший, или цыпки на руках, или комариный укус расцарапанный. Я вот, к примеру, считаю, что женщины, у которых всего этого не бывает, – бессмысленны. Или там парни с железной волей. Как с ними вообще говорить по-человечески, если они киборги? Вот мы с тобой лохи – и это по-божески! – Он помолчал. – Ну не вышло. Не всё в нашей власти. Есть даже какое-то благословение в этом позорище. Мол, сиди уже, Петька, и не гордись…
Он крепко вздохнул и снова взялся за телефон.
– Ну что, звонить? Звонить или не звонить?
Подумал ещё, перекрестился и вызвал номер Пажкова.
Мне хотелось заткнуть уши. Не могу слушать, как мои Друзья разговаривают с чертями. Я встал и, хрустя по высохшей глине, отошёл на край холма.
– Михал Глебыч. Как же так – ночь на дворе! – долетало до меня. – Я ведь слово дал. Журналист их местный, некий Рык, мне звонил… Вы его знаете… – заискивающе врал Петя.
Должно быть, Пажков объяснял ему, что давать слово, не обладая полномочиями его исполнить, есть признак глупости.
– Ну, может, и так… – подавленно проговорил Петя. – Да… Важный для меня человек. Да, – пауза. – Да, – пауза. – Да.
Эти жалкие Петины «да» шли как подписи в долговых бумагах.
Измочаленно он повесил трубку. Я не рискнул его расспрашивать. Он заговорил сам.
– Насквозь меня слышит! Ты, говорит, Петька, брось мне про Рыка. Я твоего Рыка зарою в арык. Мол, у тебя там личный интерес.
– Ну так выключит?
Петя пожал плечами. Невольно мы оба прислушались. Над миром царствовал трудолюбивый скрежет, как будто из бетонной земли выкорчёвывали железный дуб.
– Я даже и не знаю, что теперь лучше, – проговорил он. – Если выключит – значит, я у него одолжился. Он ведь, зараза, хитрый. За каждую уступку сдирает вдесятеро. И голос у него такой жёлто-серый, скользит… – начинал уже бредить Петя. – А бывает, наоборот, прямо щас лопнет от доброты! Я, говорит, Петька, тебя понимаю и люблю и в человеки выведу, не сомневайся. С головой у него всё-таки того…
Петя умолк и загипнотизированно уставился на звезду прожектора, повисшую рядом с луной.
Я уже было хотел предложить ему наплевать на Пажкова и пойти поужинать, как вдруг краем сознания различил, что железный бой оборвался. Аритмичное сердце чудовища лязгнуло в последний раз и встало.
Мы с Петей переглянулись и синхронно поднялись с нашей брусины. Тридцать секунд – тихо. Минута, полторы, две… Тишина оказалась решительно нестерпимой. Она жгла – как будто вот-вот её должен был проколоть крик или выстрел.
– Ес! – крикнул Петя, и лицо его расплылось улыбкой – в ней были чистейшая радость, ликование победителя, предвкушение всех призов.
– Ну а чего уж там! Одалживаться – так одалживаться! – воскликнул он, не в силах сдержать сияние. – Тут, между прочим, у вас два посёлка будет в окрестностях – так вот, попрошусь у Михал Глебыча их курировать! Он меня любит! Буду ездить к вам, к Ирине… Знаешь, всякое бывает. А вдруг грандиозное выйдет счастье? – Он поднялся с брусины и потянулся, как ребёнок, проснувшийся для весёлого дня.
Я бы много чего мог возразить ему, но не стал разводить занудство.
В это время ослепительную тишину нарушил гул накатывающего из-за леса автомобиля. Мы вгляделись и различили в свете строительных прожекторов машину Тузина.
Николай Андреич въехал в гору и, заглушив мотор, вышел поприветствовать нас. Впрочем, «поприветствовать» – неточное слово. Едкая любезность его лица имела мало общего с приветливостью.
– Э, друзья! Да мы опять все в сборе! – воскликнул он, распахнув риторическое объятие, но руки никому не подал. – Пётр Олегович, переселяйтесь к нам в деревню! Компания наша, я вижу, вам нравится!
– Я бы переселился. Да этот вот не пускает! – кивнул в мою сторону Петя. – Боится, я вам гармонию порушу.
– Ну что ж, такое мнение имеет право быть, – согласился Тузин. – Но вы не расстраивайтесь. Деревень-то много! Почти как девушек!
Петя добродушным кивком выразил согласие. На сегодня он был удовлетворён и не нуждался в драке. Тогда как Тузин, напротив, явно желал продолжить общение.
– Ну что, Костя? Хрен побеждён? – спросил он, силясь выудить из раздражённого ума тему для разговора.
– Вряд ли, – сказал я. – Ему очень хочется жить, он будет бороться. Я опрыскиватель Ирине отнёс, спасибо. Может, потом ещё попрошу.
– А это на здоровье! Вам на здоровье, хрену на погибель! Берите хоть насовсем! – рассыпался Тузин и, оглянувшись на долину, заметил: – Что-то тихо у нас сегодня!
– Это я велел, чтоб подвернули! – сказал Петя и взглянул на Тузина подбадривающе – как экзаменатор, желающий ученику ответить на пять.
Тузин обескураженно посмотрел на меня. Я молча кивнул. Мне было от души жаль его.
– Вижу, Пётр Олегович, нет вам преград! – сказал Тузин с печалью. – Спокойной ночи, господа! – и, сев в машину, проехал сто метров до своих ворот.
