– Ищи там рыжего, бородатого – он у них главный, – сказал Серго, когда мы втроём дошли до монастырской арки. – И слишком-то не хвались. Скажи, мол, чуть-чуть могу. Они так себе мастера, им не надо, чтоб над ними кто возвышался, – предостерёг он и строгим взглядом обдал Илью – как перекрестил.
Вдвоём с Ильёй мы поднялись на крыльцо и, отворив тяжёлую дверь, вошли в туманную глубину храма. Пахнуло яблоками и штукатуркой. У правой стены гражданин в спортивном костюме задумчиво ковырял шпателем кирпичную кладку. Борода у него имелась, но не того цвета, который был нужен нам.
Зато слева, облокотившись о свечной прилавок, шепотком беседовал с продавщицей статный, кудрявобородый, совершенно рыжий мужик.
Илья глянул на меня со страданием, словно прощался навек, и нетвёрдо пошёл к прилавку.
А я, чтобы не стоять над душой, отправился поглядеть на зимний придел, о котором говорил Серго. Пройдя по двору, вошёл в побелённый храм, глянул на свежую стенопись и вышел вон. Стыд и досада – вот была смесь чувств, взыгравших во мне при виде лубочных картинок, заляпавших стены. Да, Илюша, вряд ли ты со своим Духом истины здесь попадёшь в «формат».
По разъезженной тачками дорожке я дошёл до монастырской стены и выбрался через арку на луговые просторы. Солнце и сырой ветер понемногу разогнали мой гнев. Отсюда было видно дорогу, ведущую на холм Старой Весны. Чистейшая, породистая её глина блестела дождевыми затёками.
По заболоченной тропе, от развалившихся коровников к монастырю, в штормовке и сапогах мне навстречу шагал Серго.
– Не берут? – почему-то решил он, и его интонация, суровое лицо, чёрные глаза в ресницах-копьях налились хмуростью.
Я пожал плечами: не знаю пока. А через минуту в просвете арки, размыкавшей сплошную стену монастыря, появился Илья. Он шёл легко, чуть ли не вприпрыжку, и, проскользнув через арку, раскинул руки – одной ладонью тронул плечо Серго, другой моё.
– Всё в порядке! Вот они закончат храм и на будущий год займутся колокольней! Там много будет всякого дела. Вот тогда он меня возьмёт. Ну пока не в артель, конечно…
– А куда ж тогда? – спросил я насмешливо. – Штукатуром?
– Ну а хоть штукатуром! Костя, ты сам подумай, с какой стати он должен меня допускать на святое дело? Ну набросал я ему там что-то на листочке. Что это, разве повод самозванца какого-то брать?
– Илюша, а сам он кто? Ты видел его комиксы по стенкам? – завёлся я, но Илья меня перебил.
– Подожди! – произнёс он горячо. – Послушай! Дай же скажу! Я не дорос! Я и сам так чувствую: у меня нет пока права…
– У тебя нет! А у этих идиотиков есть? Дара нет, скромности, самокритики элементарной нет, а право – есть? Я прихожу в храм и вижу грубый новодел! Да меня мутит от него, какое уж тут молитвенное чувство! А у тебя, значит, нет права!
– Нет, конечно! – твёрдо сказал Илья. – Это только в Горенках меня допустили, потому что там моя родина. Зато у меня есть право писать, например, реки! – добавил он примирительно.
– Да? Ты уверен? – рявкнул я. – А по-моему, предел твоих мечтаний – плинтуса прибивать!
Мы умолкли.
– Ну чего, Илюх, пошли? – сказал Серго. – Двери ставить надо, – и, не дожидаясь нас, зашагал к деревне. Сапоги его зачавкали по глине дорожки. Мы молча двинулись следом.
– Костя, так нельзя говорить, они ведь тоже старались, делали, как могли, – сказал Илья, поспевая за моим сердитым шагом. – Я понимаю, что ты за меня болеешь. Но вот сердцем чувствую – нельзя, нехорошо!
– Нельзя? – ухмыльнулся я. – А может, можно?
Как-то ссутулившись, глядя в мокрую траву, Илья брёл по глине тропы и молчал. Я не понимал его, но чувствовал, что моё бешенство причинило ему страдание.
