Мы встретились в обед на расплавленной солнцем Пушкинской, скрылись в кафе и хорошо посидели в прохладе. Он предлагал мне работу под его началом в одной активно растущей компании. В ответ я рассказал ему про булочную и дом.
– Везёт! – сказал он. – Небось, банька, рыбалка – завидую! Инфрастуктура как, всё о’кей? Дочка-то где учится? Школа есть или возите?
Я не стал ему объяснять, что живу один.
Простившись с приятелем, я подумал, что давненько не гулял по Москве, и вышел на бульвар: ранняя желтизна деревьев, скамейки, густой московский бензин – всё слилось в единое лирическое чувство, подхватило меня и понесло к магазину «Ноты». Я оправдал своё бессмысленное перемещение так: если Майя приедет ко мне и найдёт где-нибудь на подоконнике песни Шуберта, ей будет приятно. Конечно, к нотам неплохо бы присовокупить пианино, но тут уже надо совещаться с Петей.
Я и правда купил Шуберта, какие-то песни про зиму, и, лишь вернувшись на бульвар, сообразил, что они для мужского голоса. Содержание стихов укрепило моё сомнение. Я шёл по бульвару, хмуро вперившись в ноты, лишь мельком отслеживая дорогу, пока мой взгляд не зацепился за нечто немыслимое. И Шуберт, и Майя, и товарищ по работе – всё отлетело, уступая место миражу.
Мне навстречу шёл сутуловатый, изнурённый зноем Николай Андреич Тузин. Верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, рукава закатаны до локтя. Рядом бодро шагала Мотя и махала мне бутылкой с водой.
Я почувствовал себя героем романа – гофмановским или булгаковским. Скамейки, тёплая «абрикосовая», привкус бреда. Мы сошлись и уставились друг на друга, поражённые восхитительной случайностью. Наконец Мотя издала тихий визг и рванулась отметить встречу объятием, но Тузин удержал её за запястье.
– Здрасьте, Костя! Когда это вы успели телепортироваться? – сказал он приветливо. – Мотька вот только что каркала: мол, Москва тебя, Николай Андреич, съест! – Куда ей, тут столько наших! Сначала там вон, около Пушкина, голубь однолапый – вылитый Тишка! Я в первый момент струхнул: думаю, вдруг правда увязался? Ирине звонил, спрашивал. А теперь, пожалуйста – ещё и вы!
Оглянувшись, он сел на бульварную скамейку и вольно, как на домашнем диване, откинулся. Пыльные липы повеяли сухим ветерком. Мы с Мотей присели тоже.
– Плохо только, что воздуха нет! – сказал Николай Андреич, тронув пальцами горло. – Воздуха нет, чуете? Как мы тут будем жить? Наверно, придётся стать совсем другими рыбами? Другие жабры будут у нас, а?
На этих словах он взял паузу – вероятно, для того, чтобы я мог спросить, отчего это вдруг он собрался жить в Москве? Но я не спросил, и Тузин вынужден был продолжить.
– Вы знаете, Костя, моя бабушка в Третьяковку ходила Богу молиться. В зал икон. Очень она в эти иконы верила. А прабабушка жила на Остоженке, и Храм Христа Спасителя помнила, старый. А я уехал, и теперь от воздуха московского шарахаюсь! А ведь моё место здесь!
Мотя, набычившись, поглядывала на меня. Я видел, что и впрямь должен им реплику, и спросил самое простое: а, собственно, что за нужда понесла их сегодня в этот прожаренный ад?
Мотя и Тузин переглянулись и, вспыхнув, заговорили хором. Из их речи я понял, что в Москву они прибыли на охоту. Им требовалось поймать кое-кого из давно забытых театральных знакомых Николая Андреича и узнать: верен ли слух, что учитель Тузина будет на фестивале, куда нынешним летом собиралась вывезти труппу Жанна.
– Это чистая случайность! – взволнованно объяснял Тузин. – Даже нелепость. Фестиваль третьесортный! У него там свой интерес, частного характера. Но нам-то эту случайность никак нельзя упускать!
Николай Андреич умолк, и снова они переглянулись с Мотей. Тузин слегка приподнял брови. Мотя в ответ слегка насупила. Я больше не сомневался: на мой счёт у этих двоих имелся заговор. Наша встреча, показавшаяся мне простым совпадением, имела для них некий таинственный, возможно, и судьбоносный смысл.
– Ладно, колитесь! – сказал я.
– Что значит – колитесь? – сразу заволновался Тузин. – Колоться мне неудобно. Сами догадайтесь! Вы нас очень обяжете!
Я посмотрел на Мотю, рассчитывая на подсказку, но она, вытянув загорелые ноги, изучала свои сандалии. На коленке ссадина, профиль сосредоточен. Булочник, думай сам!
– Хотите, чтоб я с вами слетал на фестиваль, в качестве группы поддержки?
– Тронут, Костя, очень тронут, но холодно! – живо вовлёкшись в игру, ответил Тузин.
– Надо помочь Жанне опоздать на самолёт?
– Прилетит на следующем! Дальше!
– Да говорите уже!
Тузин глянул на Мотю – она «кивнула» ресницами.
– Денег! – со сценической яростью шепнул Николай Андреич. – Костя, дайте денег! Денег, денег дайте мне! – и, вдруг заржав, уткнулся лбом в спинку скамьи. Его потряхивало. Он хрюкал и стонал между спазмами смеха: – Господи, ну что за жизнь! Один позор сменяется другим – и так без пауз!
– Да что у вас случилось? – вконец смутился я.
Тузин вытер лицо платком, встал и, заложив руки за спину, прошёлся по дорожке.
– Беда в том, что я думал, будто этот спектакль меня вытащит, – проговорил он. – Но это всё равно что с ангела-хранителя славу требовать или деньги. Нелепость! К заветным вещам надо относиться бескорыстно.
– Николай Андреич, а поконкретней?
– Жанка за счёт театра нас отказалась брать! – выпалила Мотя. – Мы в той чуши, которую она везёт, не задействованы. Говорит, хотите выпендриваться – летите за свои. У театра на ваши фокусы денег нет. А это, прикинь, билеты на Николая Андреича, меня и Юрку туда и обратно, и там ещё жильё!
– Тоже мне проблема! Сказали бы сразу! – ляпнул я, прикидывая, как там, после трат на дом, у меня с финансами.
– Для тебя, может, и не проблема! – огрызнулась Мотя. – А мы голову сломали, где денег взять. Николай Андреич говорит – может, займём у Кости? И тут в следующую минуту бац – ты!
Тузин порывом присел на скамейку и, решительно сжав моё плечо, заговорил:
– Рассказать вам, Костя, как я это вижу? Вот мы покажем, что у нас есть. И он ко мне подойдёт, хлопнет по плечу: ну что, нагулялся, блудный ты сын? Нагордился всласть? Уж так и быть, возвращайся – дам тебе шанс, и всё такое… Понимаете меня? – И Тузин улыбнулся своей отчаянной фантазии. – Я, Костя, чувствую – должен, должен свершиться подарок судьбы! Иначе я стану плохим человеком! Неудачником, злым и завистливым. Душа пропадёт, если этого не случится! И ведь, если подумать, даже Золушка на бал прорывалась, чтобы принцу-то на глаза угодить, а? Значит, надо стиснуть зубы и ехать! Так? Ведь так?
– Николай Андреич, не вопрос! – сказал я.
Он сдавил ладонями голову и на секунду зажмурился крепко-накрепко.
– Спасибо, мой друг! Спасибо, спасибо. Я вас всегда буду любить, всегда буду ваш должник.
Я заскрежетал, а Мотя рассмеялась заливчато:
– Булочник, ты теперь у нас меценат! Николай Андреич, может, посвятим ему премьеру?
