Через несколько дней Тузин улетел на желанное мероприятие, оставив Ирину одну под июльским светом Старой Весны. Перед отъездом он сказал, как уже говорил не раз, чтобы я проведывал семью в его отсутствие. И я проведывал – благо идти было не далеко.
В саду у Тузпных зрели плоды и ягоды. Распушила цветы похожая на крапиву трава мелисса, зацвели острова зверобоя, грядка пустырника, клумба календулы и целая плантация аптечной ромашки. Со всем этим буйством, как могла, справлялась Ирина. За садовым столом увязывала на просушку душистые метёлки трав, солила огурцы, варила малиновое варенье.
В эту кладовую зимнего уюта как-то вечером я вошёл, прикрыл калитку и направился было к крыльцу, как вдруг застыл, обездвиженный страхом: в глубине сада, между вишен и трав, колыхалась в странном танце бестелесная, как привидение, Ирина. Голова и плечи укрыты осеннего цвета шалью, крестом обвязанной вокруг талии. Под шалью – подол чёрного Ирининого платья. А где, интересно, ноги?
Прошла полновесная секунда, прежде чем я осознал, что призрак Ирины есть обряженное в её вещи огородное пугало. Пока я приходил в себя, с крыльца донёсся голос:
– Эй, это кто там? Илюша, ты?
Я подошёл, и сразу мне в глаза плеснуло красным. Перед Ириной на откидном столике была разложена кумачовая ткань и всё, что нужно для шитья, – ножницы, старомодная шёлковая игольница, коробка с нитками.
– Здрасьте, Костя! Как ваши дела? – сказала она, бегло оторвав взгляд от работы.
– Это что за красные флаги? – спросил я, поднявшись на пару ступенек.
– Не флаги, а сарафан.
– Сарафан?
– Да! Шью себе сарафан! А что, вам цвет не нравится? – Ирина перекусила нитку и, ткнув иглу в подушечку, прямо поглядела мне в лицо.
– А пугало зачем нарядили?
– Как зачем? Дрозды вишню клюют!
– А я думал, старую жизнь пустили на растерзанье.
Ирина задумалась на миг, подтолкнула ногой спрятанную под стол табуретку и велела:
– Садитесь!
Я поднялся и сел, инстинктивно отклоняя корпус от красного полотнища.
– Знаете, бывают люди, у которых всё есть, – проговорила она, гладя пальцами ткань. – И эти люди уже больше ничего не хотят в жизни. У них есть пристанище души. А у меня нет пристанища души, вот я и силюсь выдумать себе какую-нибудь плащ-палатку.
– Сарафан – это плащ-палатка?
– Да! И сарафан!
– Вот что, Ирин, – сказал я, чувствуя неодолимую тягу заступиться за Тузина. – Я думаю, у вас есть пристанище. Что ни говорите, в конечном счёте Николай Андреич всё это делает ради вас… – Я осёкся, заметив враждебность в изгибе Ирининых бровей. – Может, конечно, у него это выходит неловко…
– Вот именно! Очень неловко! – перебила она. – Так неловко, что невозможно поверить в вашу, Костя, адвокатскую речь! Он последний грош готов отнять от семьи и спустить на свои иллюзии! Вы зачем ему денег дали? – напала она и, поднявшись, упёрлась кулачками в свой кумач. – Кто вас просил? Вы что, не понимаете, что его туманный бред никому не нужен? Лучше бы кружок вёл при школе или хоть курьером пиццу развозил!
– И вы, значит, надеетесь сарафаном его к этим переменам вынудить? – сказал я, ответно встав. Теперь мы оба возвышались над Ирининым коммунистическим столом.
– Я не надеюсь! – крикнула она, сильно, по-видимому, смутившись. – Я шью, потому что надоели серые краски! Потому что Илья приехал, и я вспомнила, сколько у меня в юности было жизни, радости! А когда дошью, возьму Мишу и поедем с ним гулять по Москве. Пойдём в парк Горького! Или просто по магазинам! Хоть на витрины поглазеем, раз уж купить не можем. Да мало ли! А вы, Костя, если будете Николая поддерживать в его авантюрах, я вообще с вами поругаюсь. Не дам вам ни чаю, ни пирога!
– Да пожалуйста! Мне своих пирогов хватает! – сказал я в шутку.
Но как-то дрогнуло у меня сердце: вдруг и Тузину придётся увидеть на кухне сноп луговых цветов?
