Потихоньку двигалось к финалу старовесеннее лето. Николай Андреич вернулся с фестиваля тревожный и бодрый, захваченный мечтами, и, кажется, не заметил ни Ирининого пугала, ни сарафана, ни растёкшегося по деревне тумана нежных чувств. Он ждал добрых вестей, ждал, может быть, чуда. Это было видно по небывало доверчивому, почти детскому выражению его серых, с крупинками янтаря, глаз.
– Я знаете как решил? – объяснял он мне на вечернем досуге. – Не буду дёргаться. Уж пусть как Бог даст! Если после фестиваля ничего не изменится, то я это дело брошу. Пойду искать нормальную работу, как Ирина моя мечтает. Работать я, правда, не люблю и не умею, – улыбался он. – Но в крайнем случае вы ведь возьмёте меня к себе разгружать муку?
От Моти, которая время от времени забегала в булочную, я знал, что старый учитель Тузина действительно прибыл на фестиваль и видел спектакль и даже загадочно намекнул Николаю, что прощает ему ошибки юности и не исключает возможность сотрудничества. Решающего разговора, однако, не состоялось, – мэтр слёг с гипертонией.
И вот теперь Николай Андреич бродил, жевал петрушку, заглядывая то и дело в свой телефон – ловит ли сеть, нет ли писем?
Наконец, в первый августовский заморозок, он надел шинель.
Я шёл из леса с горстью подберёзовиков и увидел Тузина за забором. Он сидел, как старик, – в пальто посередине летнего дня, укрытый от солнца корявой яблоней, с початой коробкой конфет «Южный орех» в руке.
– А, грибник, это вы! Не проходите мимо! – оживился он, заметив меня.
Я открыл калитку с проволочкой вместо щеколды и вошёл.
– Как поживаете? Сладеньким не желаете угоститься? – спросил Тузин и, не вставая из кресла, протянул мне коробку.
Я мотнул головой – жуйте сами свои конфеты, раз вам лень пожать человеку руку – и, подвинув Иринину скамеечку для прополки, сел.
– Знаете, Друг, я тут стал грешить философскими размышлениями! – заговорил он, элегантно, как сигару, взяв в пальцы конфетку. – Как вы полагаете, что человеку остаётся, если он неудачник? Окончательный и бесповоротный?
– Застрелиться.
– Не говорите глупости. Застрелиться – это грешно. Всё ровно наоборот! Единственное, что остаётся такому человеку, – это жить праведно. Если ты праведно живёшь, ты как бы становишься не виноват в своих неудачах, и тебе легче. А что есть праведная жизнь? Праведная жизнь – это труд по переплавке невечного в вечное. А? Как вам такая формулировка? – И он отправил конфету в рот.
– Мне бы попроще, – сказал я.
– Попроще? Пожалуйста! – дожевав, согласился он. – Скажем, вот вы ненавидите кого-то – это невечное. А полюбили – и стало вечное. То есть переплавилось!
Я отвернулся и сорвал лист подорожника. Из ножки его потянулось несколько оборванных струн.
– Вот то-то! И я о том же! – обрадовался моему молчанию Тузин. – Мне Жанну Рамазановну простить полагается, а я, напротив, желаю зашвырнуть её на Северный полюс в босоножках! И мне полагается эту ненависть преобразовать в понимание и братское чувство! – Тут он упёр локти в колени и взялся за голову. Его лоб перерезали злые морщины. – И что обидно! Ведь я бы это запросто, если бы всё у меня сложилось. Знаете так, широким жестом с барского плеча: мол, прощаю всем! – И Тузин взмахнул рукой. – Но видите – не звонят мне, не пишут. Что тут скажешь? Дар прошёл мимо. Жизнь прошла мимо. А, Костя? Денег нет, любви нет, чести нет. А?
Я и сам порядочный нытик, но Николай Андреич побил все рекорды. Со скамеечки я поглядывал на его отчаявшееся лицо. Мне вдруг стало жалко его, как бывало жалко только Лизку и иногда родителей.
– А хотите, сгоняем куда-нибудь на выходных? – сказал я. – Возьмём у отца металлоискатель, найдём клад? Он нам карту даст, куда ехать. Или, хотите, на Волгу? Возьмём моторку напрокат…
– Да не нужен мне клад! – сказал Тузин с чувством. – Не нужны мне эти ваши таёжные маршруты! А ну вас, Костя! И на вас надежды нет! – вскричал он, махнув рукой. – Никого! Луна! Каракумы! – и, подхватив со стула конфеты, устремился в глубь сада, но далеко не ушёл. Шагов через пять раздался хлопок. Николай Андреич пошатнулся и замер.
Медленно, будто во сне, я поднялся со скамеечки и проследил решающий кадр: вот герой в предсмертном удивлении прикладывает ладонь к простреленному боку. Отнимает и смотрит – где же кровь? Ах, ошибка – нет крови! Карман шинели зацепился за яблоневый сук, взорвались старые нитки, но крови нет! Карманы не кровоточат.
Тузин поковырял распоротую, кое-где и «с мясом», ткань обмундирования и с недоумением взглянул на меня. Конфеты из коробки, всё ещё зажатой в левой руке, беззвучно выпадали на траву.
