С того дня он переменился. Работы в летнем театре было не много. Он возвращался рано и, вытащив в сад шезлонг, ложился в тень. Ирина свистала мимо мужа с выражением яростного, искрящегося торжества и, судя по всему, никак не пыталась его утешить.
Как-то раз я угодил к Тузиным на чай с вареньем из ранних яблок, ещё не остывшим после варки.
– Яблоня, – объясняла Ирина, переливая в вазочку тягучий янтарь, – материнское дерево, женское. Кормилица, вроде коровы. Не то что эти эгоисты – сосна или дуб! Думают только о своей прочности. А посмотрите, какие у яблони хрупкие ветки и как они расположены – низко, некоторые почти у земли. Любая буря или снег могут их сломать. Зато они удобны для яблок!
– Карманы ещё рвать о них хорошо, – равнодушно прибавил Николай Андреич.
Он окончательно сросся со своим креслом и вставал теперь, лишь когда солнце вынуждало его искать новую тень.
Вечерами его вялое безучастие оживлялось до состояния меланхолии. Чтобы избыть её, Тузин шёл в дом и наваливался на рояль. Из окон брызгала музыка. В ней угадывалась красота, но несколько «поплывших» нот смазывали гармонию, как бывает смазан снятый на скорости кадр.Однажды Петя позвонил мне и между прочим спросил:
– Интересно, с чего бы это наш гений сцены взялся за музыку? Невзгоды заели?
– А тебе что, со стройки слышно?
– Да нет. По телефону. Болтали тут как-то с Ириной, – нагло отозвался Петя и прибавил: – Ну долго-то за роялем он не протянет!
Меня взбесила самоуверенность, пускай и наносная, с какой он обмолвился о своих разговорах с Ириной.
– Протянет сколько надо, – огрызнулся я. – Он нормально играет. В пианисты только, извини, не рванул.
Я не понимал, к чему он заговорил об этом. Скорее всего, никакой причины и не было. Просто Петя, как всегда, нечаянно «глянул в воду». Музицирование Николая Андреича закончилось в одночасье, и самым драматическим образом.
