В тот вечер я приехал с работы, и Илья, как всегда, закрыл за мной ворота, но что-то в движениях его, в наклоне головы и стремлении не встречаться со мною взглядом показалось мне настораживающим. Дикая мысль, что в моё отсутствие могли приехать Майя с Лизой, прострелила меня. Я велел Илье признаваться.
Он помолчал и, наконец осмелившись посмотреть мне в лицо, выдохнул:
– Костя, ты зашёл бы к Ирине!
К Ирине! Это ещё зачем? Но сколько ни тряс Илью, вразумительного ответа он мне так и не дал. С его слов выходило, что сегодня не без его, Ильи, участия в доме у Тузиных сложилась некая взрывоопасная ситуация. И надо сбегать узнать, не требуется ли помощь? Может, хоть Мишу забрать, поиграть с ним, пока они там не разминируются. Сам же Илья показываться Николаю Андреичу на глаза не может никак, поскольку виноват.
Учитывая всё вышесказанное, мне не очень-то хотелось заходить к Тузиным. Я решил, что пройдусь мимо окон, а там посмотрим.
Уже на середине улицы до меня донеслись раскаты шопеновского полонеза. Инструмент был плох, музыкант – неряшлив, и всё же Николай Андреич грохотал с чувством.
Войдя в незапертую дверь, я остановился на пороге гостиной. Сквозь громыхающую завесу музыки мне были видны вздрагивающая спина Тузина за роялем, диван с разбросанными клубками Ирининого вязанья и спасённый столик с тарелкой чёрной смородины.
Через пару мгновений Николай Андреич почуял меня спиной и, сорвав руки с клавиш, крутанулся на стуле.
– А, Костя! – воскликнул он в гудящей тишине. – Как раз думал про вас. Как поживаете?
Он, как всегда, был в рубашке с подвёрнутыми рукавами и серых глаженых брюках. Эта его трогательная форма одежды – заявление о непричастности к пене дней – всякий раз сбивала меня с равновесия.
– Что-то восточное есть в вашем Шопене, – заметил я.
– Это не в моём, это вот в его Шопене есть что-то восточное! – улыбнулся Тузин и, встав, положил ладонь на плечо инструмента.– А может, всё-таки настроить? Знаете, может, если рояль поправить, это как-то скажется и на всей жизни?
– Нет-нет! – с напряжённой улыбкой возразил Тузин. – Тут не в настройке дело. Дека и другие проблемы. Это не чинится.
– А что ж вы мне голову морочили! Говорили, что сами не хотите!
– Ну а почему и не поморочить? Так ведь жить веселей! – улыбнулся Тузин. Тут взгляд его остановился и скользнул чуть левее. – Подобный обман – это шалость, сказка, – продолжал он слегка натянувшимся голосом. – Обман без далеко идущих планов, за ради веселья – это шутка называется. Верно, Ирина Ильинична?
Я обернулся: в дверном проёме, вскинув голову, ладонь уперев в бок, всем существом сознавая свою слепящую апрельскую красоту, стояла Ирина и глядела на мужа насмешливым взглядом Пети.
– Костя, вы не верьте ему! – звонко проговорила она. – Рояль в порядке. Просто мы не можем себе позволить настройщика. Мы сковородку новую себе позволить не можем. Да и, по правде сказать, если инструмент будет настроен – чем мы оправдаем грязную игру?
Этот выстрел, совершённый Ириной внезапно, без сколько-нибудь заметного повода, слегка меня оглушил. Я собрался уже провалиться куда-нибудь, или хоть выйти вон, но Николай Андреич обладал даром удерживать зрителей.
Он сделал два шага и, черпнув из тарелки горсть смородины, высыпал в рот.
– Ты права! Оправдать будет нечем… – проговорил он, пережёвывая и морщась. – Фу, как кисло-то! – и, швырком отодвинув стоявший на дороге стул, стремительно вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь.
