В неясной тревоге я бродил по участку, заглядывал в новый терем. Прислонённые к стенам доски цепляли за рукава. А когда задувал ветер, дом говорил в голос. «Осень, осень», – шелестел изношенный полиэтилен, которым ещё весной мы с Ильёй укрывали брус. «Скоро, скоро», – шуршал по фанере надорванный рулон рубероида.
Ребята постелили пол, подбили потолок и собрали наконец дубовую лестницу. Теперь по надёжным её ступеням можно было взойти на верхнюю палубу и, приникнув к окну в Лизкиной комнате, единственному, из которого не виден пажковский комплекс, глянуть в синюю даль.
Но почему-то у меня всё никак не получалось переселиться под новую крышу. Наверно, я ждал, что осень сама вытолкнет меня из бытовки.
Лето переломилось однажды ночью. Проснувшись утром, я вышел на ступеньки и увидел: «виски» моего участка, где росли трава и хрен, поседели начисто. Тонкий, весь в лучистых морщинах лёд затянул ямки в глинистой почве. Похоже, я погорячился, выйдя курить в футболочке.
С чашкой кофе в ладонях, как с мини-обогревателем, я прохрустел к калитке и вышел на улицу. У забора Тузиных стояла их старенькая, брусничного цвета машина. Николай Андреич в шинели с болтающимся карманом порхал вокруг.
– Ну что, Костя? Пропели мы лето красное? – крикнул он, заметив меня. Я подошёл и, отлепив одну руку от чашки, пожал его холодную худую ладонь. Тузин шмыгнул носом и улыбнулся неискренне.
– Ну, как поживает ваша булочная? Как Мотькина самодеятельность? Хемингуэя, говорит, давать будет? – сказал он. – Было дело… В прошлом году на скорую руку зажарили два рассказика!
– Николай Андреич, почему не заходите? Мотя старается.
– А зачем мне эти жалкие лоскуты? – пожал он плечами. – Лоскутами сыт не будешь. А целое нынче не в чести. Время чипсов!
Я пожалел, что спросил.
– Вот вы, Костя, сидите в своей райской булочной, питаетесь Мотькиными иллюзиями. А у нас творятся мистические дела! Видели, что за стёклышки у них на куполе? Блеск галактического масштаба!
Тут было нечего возразить. На утренних и вечерних зорях комплекс посверкивал сотнями кровавых пенсне. Тузин оглядел чуждый мир, по ошибке пахнущий яблоками и флоксами, и с улыбкой ненависти заключил:
– Нет уже её, Костя, нашей земли. Вся вышла! Но вы не унывайте! Осваивайте социальные сети, развивайте бизнес, присматривайте другую жену! В конце концов, утрата некоторых вечных ценностей – это ещё не блокада Ленинграда и не ГУЛАГ.
Тут лицо его переменилось, обретая прежнюю озабоченную деловитость.
– Ну-с, попробуем завестись! – сказал он и как-то суетно сел за руль, повертелся, поднял спинку скрипучего кресла. – Мне недалеко! – крикнул он в форточку, словно оправдываясь. – У Колиного приятеля тут сервис не сервис – гаражик. Говорит, недорого сделает!
С надсадным треском машинка отъехала, и я заметил по следам на траве, что утренняя «седина» начала оттаивать. Пора и мне было собираться в булочную.
Пока я докуривал, глядя на иней в колеях, из калитки вышла Ирина с хилым саженцем в руке. Положив растение на землю, она вынесла к забору садовую скамеечку и присела с тяжёлым вздохом, словно сгрузила не лёгкое своё тело, а самосвал камней.
– Ирин, ну а вы что вздыхаете? – спросил я без охоты, потому что всё-таки нельзя было не спросить.
Она ковырнула совком землицу и, не взглянув, отозвалась:
– Представляете, у нас Тузик всё поскуливал с вечера… А ночью упал!
– Откуда? – спросил я в ужасе, представив себе, как старый пёс кубарем рушится с лестницы.
– Да нет, просто упал. Начал кашлять и завалился на бок, – тихо объяснила Ирина. – Я ему валокордину накапала в пасть. Ветеринар был из «ночной». Николай Андреич всё ругался – мол, деньги трачу… Врач сказал, сердце не тянет. – Ирина умолкла, и на её светлом лбу явилась поперечная складка.
– Это мне за Петю вашего наказание! – проговорила она и с прямым отчаянием посмотрела мне в глаза. – Мы ведь с ним перезванивались! Назначали время, и он мне звонил. Ну что вы так смотрите. Осуждаете меня? – И вдруг, словно забыв о своём несчастье, улыбнулась. – Знаете, сколько он всего мне понарассказывал? Всю жизнь! Всё про музыку, про родителей, про учеников и про вас даже. Просто всё – открыто, от души, как такой длинный роман с продолжением! Чтобы я не вслепую доверяла ему, а всё бы о нём знала. Ну и я ему тоже… Хотя мне-то и рассказать нечего! Знаете, Костя, мне казалось, что раз мы не встречаемся, а так, по телефону, то это и не грех…
Я вынул новую сигарету, хотя меня уже тошнило от курева.
– Ну и вот теперь – Тузик. Я сразу поняла, что это кара. Даже ещё не сама кара, а предупредительный знак. Отключила телефон, чтобы не было соблазна. Звоните, если что, на Мишин! – сказала Ирина и, взяв комок корней, ткнула в ямку.
Я кивнул – мол, да, понял – и двинулся к дому, но не успел сделать и десяти шагов.
– Костя, подождите! – позвала меня Ирина. – Дайте я ещё вам скажу! Я вот всё думала – почему других не наказывают? И поняла: другим, может, наплевать на близких, для них главное – «пожить». А я-то их люблю. Вот мне и больно!
