С некоторых пор меня бессмысленно убеждать, что ангелов нет. Когда в навалившемся мраке я сел на ящик у чёрного хода и достал сигареты, мне позвонил Петя.
– Ты чего мне мозги мозолишь? – спросил он строго. – Влез в сознание и давишь на совесть! Обиделся, что ли, за утро? Ну извини! Я тебе искренне, как брату!..
Его трогательный упрёк был понятен мне. Я и сам отзванивал, если без видимой причины принимался настойчиво думать о ком-то из близких.
– Да нужен ты мне был! – отозвался я. – Мне Майя звонила – двадцать второго сентября в суд!
– А… Вот в чём дело! Ясненько, – сказал Петя, и голос его «нахмурился».
Он помолчал и спросил:
– Ну а ты-то чего? Возражаешь, что ли? Мало тебе двух лет тягомотины?
Я собрал все силы. Мне хотелось ответить предельно честно – чтобы Петя просёк мой «диагноз» и как-нибудь меня спас.
– Петь, я не приспособлен к таким вещам. Не могу сначала покреститься, а потом решить, что Христос был липовый, и поменять веру. И главное, никаких ниточек не остаётся. Если бы хоть Лизку она ко мне отпускала!
Это была малодушная реплика, да и не вполне правдивая, но она помогла. Петя сразу завёлся:
– Что значит «хоть бы отпускала»! А ты кто вообще есть? Вы с Майей в равной степени…
– Да в какой равной! У них Кирилл всё решает. А Майя ещё и запрещает ему звонить, потому что у бедного праведника от моих звонков может взорваться совесть!
– Значит, крайний у нас Кирилл? Это хорошо! – обрадовался Петя. – У меня как раз мама к нему собиралась. Её отец обычно возит, но уж ладно, найду время. И запишемся мы к нему последним номером, на вечерок, чтобы пообщаться без помех на тему его пропащей личности.
– И что это даст? – спросил я уныло.
– Откуда я знаю? Хуже, во всяком случае, уже не будет!Если бы не Петя, я бы не знал, что дружба, как и любовь, – вполне божественный водоём. В нём живут прекрасные рыбы – открытость души, вдохновение, самоотдача, словом, всё лучшее, что мы ещё можем в себе обнаружить. Поодиночке мы с ним так себе герои, но спевшись готовы спасти планету. Временно исцелённый, с глотком надежды из Петиной фляжки, я вернулся к своим баранкам.
