Утром, когда я выбрался из бытовки, Петиной машины не было у ворот. Это значило, что теперь мне предстояло в одиночку создавать своим атмосферу отдыха и любви. Насколько я понимал, у Майи имелась цель: наладить со мной цивилизованные отношения. Пусть я вижу, что никто не препятствует моему общению с дочерью. Пусть я успокоюсь, тогда и Кирилл успокоится, и не будет больше досадных помех блаженству. Я понимал всю прагматичность Майиного визита, но, с другой стороны, подобные свидания давали мне шанс. Одевшись поаккуратней и «причесав» рукой отросшие волосы, я отправился ловить его.
На дворе было ветрено. Быстрые облака пропускали и вновь закрывали солнце. Лиза сидела на крылечке в куртке и возилась с кошкой. Я подошёл и сел рядом.
– Доброе утро, папочка! – сказала она, улыбнувшись. – Знаешь, кем я буду? Ветеринаром!
Здрасьте, приехали!
– Что, просто ветеринаром? Или ветеринаром-офтальмологом?
Лиза укоризненно качнула головой и с терпением пояснила:
– Нет, не врачом. Я не буду никого лечить. Я буду просто гладить, разговаривать, вообще проверять, как там у этого животного дела. Буду с ним заниматься. Вот видишь, как я с Мурёнкой. У неё на животе были репьи. Мы их выдрали. Потом я ей дала корм, чтоб она не ела всякую гадость. Вот так я буду, понятно?
– Ну это не ветеринар. Это хозяин называется, – возразил я упрямо.
– Нет. Просто когда хозяину некогда или он не любит свою кошку, он её будет отвозить ко мне. Или я сама найду на улице, – растолковывала мне Лиза.
Наконец до меня дошло, что она имела в виду.
– Лизк! Это очень полезное дело. Многим людям, я тебе скажу, нужен такой ветеринар!
Я хотел развернуть мою мысль на примере собственной личности, но тут из дома на крыльцо вышла Майя. Её светлые волосы сразу подхватил ветер и, словно густой травой, замёл ими лицо. Смеясь и отфыркиваясь, Майя развела их ладонями и, выглянув, спросила:
– Ну что, завтракать?
Задавая свой вопрос, она смотрела на меня так весело, легко, что у меня отлегло от сердца. Петрович, сам ты «корова»!
Мы вошли в пустую столовую, где были пока только сбитый Ильёй столик и стулья. Я сел рядом и стал смотреть, как Майя режет хлеб. Она резала плохо, как и всю жизнь, – слишком толстыми косыми кусками. Неизменность эта, оставшаяся хотя бы в чём-то, ободрила меня.
– Какой у тебя хороший дом! – говорила она, устраивая на столе завтрак. – Прекрасный дом! Конечно, надо ещё обустраиваться. Но в целом мне всё так нравится! А Лизкина комната! И тепло ведь будет? Я вижу, везде батареи!
Неторопливо, растворяясь в какой-то своей мечте, Майя оглядела накрытый стол, стены, окна с ветреной далью, сладко вздохнула и опустилась на стул – дожидаться, пока закипит чайник. Я замер, стараясь уловить её чувства. Майя пахла счастьем, как яблоневый сад. И хотя это благоухание не имело ни малейшего отношения ко мне, я тоже сделался – не то чтобы счастлив – растроган.
После завтрака решено было гулять. Я пошёл в бытовку за курткой, а когда снова вошёл в гостиную, Майя в уголке говорила по телефону. Я стукнул дверью, чтобы обратить на себя внимание. Она взглянула и, быстро шепнув в трубку слова прощания, спрятала телефон в кармашек куртки.
Втроём – Майя, Лиза и я – мы вышли на ветер позднего августа. Майя взяла с собой фотоаппарат. Я помнил этот булыжник с Переславля и, надо признать, недолюбливал его. Всякий раз, как я пытался заговорить о чём-нибудь, казавшемся Майе опасным, она заслонялась им и принималась щёлкать всё подряд – небо, траву, комплекс, деревню, Лизу. Беспечная весёлость, с какой Майя прыгала по хмурым полям и дорогам, не оставила нам шанса на разговор.
