Кирилл вздохнул и, плохо сдерживая раздражение, произнёс:
– Такое впечатление, что ты – благополучный подросток. Не видел ни болезней, ни смертей и вообще не понимаешь, что чего в жизни стоит. Тебе предлагают нормально общаться с дочерью, а ты пользуешься человеческим к себе отношением и устраиваешь хрен знает что!
– Да ты, брат, у нас моралист! – удивился я. – Ну давай, выговорись, излей душу! Пройдёмся? – и кивнул в сторону Колиной лавки. – Значит, про что мы? Ты меня пожалел, убедил Майю приехать, а я не благодарю. Обидно?
Кирилл шёл молча. Дойдя до лавочки, сел и вцепился ладонями в доску.
В глухих сиреневых кустах за забором посверкивала искра – Коля курил поблизости, давая мне знать, что в случае чего готов подсобить.
– Ну, давай, толкай свои претензии! – велел я и, сев рядом, тряхнул его плечо.
– Нет у меня претензий, – зло дёрнулся он.
Это что же – всё? Салют окончен?
Сказать по правде, и у меня не было претензий к Кириллу. Откуда им взяться, когда я согласен со всем, что он сказал. Веду себя, как подросток. Бьюсь башкой о пальму в чужом саду и не могу найти мужества принять заслуженное поражение. Тогда как мой соперник всё сделал правильно. Не погнался за деньгами, не отрёкся от призвания, не продал души. Что говорить! Прекрасный, добрый человек – доктор.
– А собаки-то у тебя с кем? – неожиданно сам для себя спросил я.
Кирилл взглянул исподлобья, ища подвоха, но всё-таки ответил.
– Дик в машине, я к маме с ним ездил, – и, обернувшись, глянул на свою зелёную «ниву».
– Так чего ж ты его там моришь! Выпусти! Погулял бы!
Он крепче стиснул ладонью доску лавки – и вдруг разжал пальцы.
– Послушай, Костя! Тебе обязательно нужно меня простить! – сказал он искренне, без капли недавнего мрака. – Иначе никому не будет жизни!
Вот те на!
Мы синхронно поднялись с лавочки.
– Простить? – Я вытащил из пачки сигарету – она чуть не сломалась – и закурил. – Ну и наглый ты! Стырил у меня семью, а теперь ещё отпущение грехов клянчишь? Поговорку про саночки знаешь? Кататься любишь? Вози!
Кирилл приготовился выдохнуть ответную реплику, но я не дал ему говорить.
– Я тебе вот что скажу: двигай отсюда, брательник! Я курю пока, видишь. Специально ради тебя. Чтоб ты за это время успел отсюда раствориться целым и невредимым. Так что не искушай!
Кирилл напрягся было, но, видно, счел неразумным связываться. Только качнул головой и, споткнувшись о корень липы, быстро пошёл к машине. Там, уже с вещами, дожидались окончания беседы Майя и Лиза.
– Кирилл, набери мой номер! – сказала Майя. – И Лизкин. Мы обе, дуры, телефоны посеяли. Лизка, слушай, где запоёт!
– Нигде не запоёт, – сказал я, подойдя.
Майя широко распахнула глаза и, вдруг что-то поняв, дёрнула дверцу машины. Пропихнула Лизку на заднее сиденье и сама села рядом.
– Кирилл, поехали!
Ей было плевать на телефоны. Лишь бы убраться целыми.
Тем временем я шагнул к Кириллу и, выбросив сигарету, протянул ему руку. С удивлением взглянув, он принял рукопожатие.
– Наслаждайся, – сказал я, намертво стиснув его ладонь. – Никогда ни один психолог, ни один батюшка не поможет тебе! – и, оторвав, бросил.
Это был первый случай в моей жизни, когда я использовал рукопожатие с дурной целью. К тому же пустой, фальшивой. Я не имел ни малейшего желания проклинать Кирилла, во мне не было даже хоть сколько-нибудь приличной ненависти. Только слабость и сиротские слёзы в горле – от того, что этот добрый человек вляпался в мою жизнь и всё в ней передавил.
