Мы заглянули в подлатанную часовню, затем пошли осмотреть монастырь и на скотном дворе повстречали Серго, отпущенного мной на три дня в отпуск. Как ни в чём не бывало он катил тачку, помогая одному из своих бывших коллег кормить скотину. Под осенним ветром всхлопывала ткань его великоватой штормовки, и казалось мгновениями, что Серго, собравшись в тёплые страны, пробует взмах крыла.
Да что Серго! И дощатый настил на откосах стен, и трепещущая кровля сараев, и утлые кирпичики кладки – всё стремилось в полёт вместе с листьями. Даже старое железо автобусной остановки гудело под ветром. Единственным, что оставалось незыблемым в предосеннем мире, был пажков ский комплекс.
– А это что такое? – спросила Майя с одобрительным любопытством, разглядывая купол аквапарка.
Я объяснил.
– Шикарное апрески! Правда? Накатался – и бултых в тёплое море! – плеснула она руками. – Будем зимой приезжать к тебе и отрываться по полной, правда, Лизк?
Обратно мы шли опушкой. Мне было важно, как примет Майю лес. Я просяще смотрел в глаза его берёзам и ёлкам, и лес повёл себя, как друг. Не жадничая и не выясняя, будет ли от этого дела польза, он послал Майе четыре белых – все как один крупные и без червоточинки. Вероятно, это был весь его золотой запас, потому что мы с Лизкой, как ни старались, наковыряли только несколько сыроежек.Пока мы блуждали, ветер нагнал дурную погоду. И вот – на светлом, новом полу гостиной разложена одна из модификаций «Монополии», закупленная моей мамой вместе со шторами и подушками. Мы играем. Пока нельзя сказать, что мы – семья. Это похоже на самое начало романа, когда неизвестно, сложится ли что-нибудь или пикник закончится и никто не перезвонит.
За окнами гудит, вторгаясь в зелёную оборону холма, ветер августа. Кубики стучат о деревянный пол, и я чувствую себя режиссёром, который пытается выстроить нужную ему «картинку». Но актёры сопротивляются. Майя улыбается своим мыслям и совершает глупую сделку, а Лизка и вовсе смешивает карточки в кучу и с тихой твёрдостью заявляет, что ей надоело. Ей хочется, в конце концов, побыть хоть немного с Ильёй и с кошкой!
Нет ничего легче! Мгновение – и Илья с кошкой доставлены.
Лиза гладит Мурёнку и вглядывается ей в глаза – учится быть ветеринаром. У Ильи карандаш, он пристроился рисовать наше семейство. Но что-то не нравится ему. Нет, что-то не так. Он отворачивается и в сотый раз рисует одинокую Лизку. А Майя уходит звонить. Телефон – это крохотная квартирка её души, там всегда Кирилл и всегда счастье.К обеду, спрятавшись за стеной дома от ветра, мы разложили в мангале костёр и взялись варить похлёбку из Майиных белых. За лето я стал спецом по такому супу. От него пахло сыростью и дымом. Ветер сносил огонь, нещадно черня котелок. Я бродил вокруг костра, а Майя лежала рядом, в шезлонге, глядя на ветреное полотно неба, в глубь своей мечты.
– Спать хочется! – улыбнулась она, когда я сказал, что суп готов, и, укутавшись в плед, положила мобильник рядышком, у груди. Поздний август сырым крылом накрыл её. Она заснула.
Когда сон Майи стал крепок, я осторожно взял её мобильный, на крыльце нашёл телефончик Лизки, присовокупил свой и отнёс эту связку гранат в бытовку. Отключил все по очереди, сунул под одеяло. Молодец – выкрал шкуру у царевны-лягушки!
Разумность моего бессмысленного поступка доказана во всех сказках. Он ведёт к разрешению подвешенного состояния через кризис. Но, если честно, я не думал об этом. Я попросту хотел, чтобы хоть какое-то время Майя не могла общаться с Кириллом.
Тем временем в гостиной Лиза, Илья и кошка весело поглощали остывающий суп. А Майя спала. Спала и спала. Я придвинул брусину и сел сторожить её сон, как, помню, мы сидели над болеющей Лизкой, считая, сколько времени продержится действие жаропонижающего. Не блеснёт ли под лампой вспотевший лоб, а вместе с ним надежда: может, уже и на поправку?
