Вернувшись, я зажёг на крыльце нового дома лампу и увидел на табуретке пачку рисунков, придавленную от ветра обрезком доски. Поднял и перебрал. Илья старался заметить в Лизке мои черты и действительно отыскал их. Я вглядывался в портреты и узнавал своё детство – оно проступало в Лизкином сосредоточенно-ласковом взгляде на кошечку, в робком, но упрямом требовании любви.
Взяв рисунки, я пошёл в дом, включил свет и огляделся – не забыто ли чего моими девицами. Нет, всё чисто. Только украденные мной телефоны в бытовке. Больше ничего. Стоп, нет – вот! На полу под подоконником! Когда играли в «Монополию», Майя сняла носки. Бежевые, с белым ободком, вязаные, свёрнутые в комок. В шерсти запутались стружки.
Я взял комок на ладонь – посадил, как какого-нибудь зверька, в угол подоконника и заставил доской, чтобы не убежал. Потом. Пока пойдём покурим.
Илья, всё это время делавший вид, что прибивает в котельной полку, вышел со мной на крыльцо.
– Ну и где был твой дух истины, когда прикатила эта сволочь? – сказал я.
Илья подхватил на руки Мурёнку и погладил её шкуру, блёклую, как снег в пасмурный день. Он, конечно, мог бы ответить, но его объяснения вряд ли устроили бы меня.
– Лизка твой дом очень хвалила, – виновато проговорил он. – Такой, говорит, мой папа хороший придумал дом.
Я покосился на ровные торцы брусин и тронул один ладонью, затем кулаком. Да, не плох. У меня, чудесный, замечательный дом. Отличный. Жить и жить.
Спрыгнув с крыльца и отойдя немного, я поднял голову: интересно, каким инструментом можно разнести к чертям эту махину? Топором не нарубишься. Поджечь? Нет, не хочу. Тут густо-синие глаза терема блеснули, попав под закатный луч. Ну конечно – целить в глаза! Рубить их! Вот единственный шанс на победу.
Звон и жгучий огонь наполнили мою душу, как бывает, когда после хорошего фильма о войне не можешь заснуть, потому что в уме раздаются взрывы. Я уже знал, что, когда разберусь со стёклами, возьму бензопилу и перепилю вертикальные брусины, поддерживающие крыльцо, а затем врежусь в стену…
Илья сбежал с крыльца и встал подальше, к бытовке, как младенца, прижимая к себе Лизкину кошку. Думаю, он чувствовал, что рядом, в некой параллельной реальности, грохочет бой, и ему было страшно.Всё прошло. Через родителей я вернул Майе и Лизе украденные телефоны и ничего не запомнил из предосенних дней, кроме тупой дурноты в сердце.
Правда, помню, была ещё одна великая буря. Я стоял на балконе второго этажа, как на палубе. Меня обдавало брызгами, а с востока шёл девятый вал берёзового леса. Обломки кораблей мерещились в его раздуваемой ветром волне. Потом ударил град, и лето остыло – его выключили, как электрическую печь. Когда шквал поутих, с торца балкона я увидел, как по долгому, заросшему беспородной травой участку шагает к дому Колина дочка Катя и несёт ведёрко со свежими, не растаявшими ещё градинами.
Я смотрел на её чёрные косы и рассерженный шаг, и мне казалось, все мы в точности знаем помыслы друг друга, ничего нельзя скрыть. Я подумал даже, может быть, эта «просвеченность» есть метеорологическая особенность дня, вроде магнитных бурь? У меня, например, нет сомнений, что ведёрко с градом она вывалит сейчас на лысеющую голову отца.
– Катька! – заорал я с балкона. – Ты чего такая? Коля, что ль, чего натворил?
Она подняла голову и встала – её лицо, смелое и горячее, перечеркнула злоба.
