Схватив за плечо, Дайм притянул его к себе, сжал обоих – сильно, Шу охнула и вцепилась в него еще крепче. Вдохнул живое тепло, пот и мускус возбуждения, все еще не веря: получилось! Не через полгода, а сейчас, вот прямо сейчас! Добрые боги, спасибо вам – и за Шу со Стрижом, и за Роне, и за надежду быть вместе, всем, вчетвером, спасибо!..
Отвлекаться на неуместные молитвы ему не дал Стриж. Передернул плечами, ослабляя объятия, выскользнул, заглянул в глаза – шальной, горит азартом, артист клятый! – и спросил счастливо и насмешливо:
– Чего ждешь, мой светлый шер?
Ответа дожидаться не стал, закрыл рот Дайма своим, рванул с плеч френч и толкнул на пол. Сквозь гул крови в ушах пробился тихий женский смех, легкая рука легла на глаза, и Дайм оказался на спине, во власти двух пар рук.
Счастье, боль, недоверие и наслаждение смешались сине-лилово-золотым клубком, он уже не различал, чьи руки избавляют его от сорочки. Вынырнул только, когда кто-то – Стриж, кто ж еще! – укусил его за живот и потянул прочь штаны…
Шисов дысс! Печать же, будь она проклята!
– Оставь.
Дайм схватился за расстегнутый пояс. От стыда захотелось провалиться. Открыл глаза: и правда, мальчишка. Пьяный в тину, в синих глазах ни единой мысли, кроме «хочу-мое».
– Ваша светлость внезапно стали поборником нравственности? – хрипло спросил Стриж, скользя голой грудью по его боку, положил ладонь на пах. Замер на мгновение, не понимая, почему у Дайма не стоит, и нахмурился. – Дайм, что?..
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Где-то рядом кусала губы Шуалейда, проклиная императора и Конвент с их печатью верности: руки она отдернула, смотреть на нее Дайм не мог, но этого не требовалось, они снова были едины. Почти едины. Где-то далеко били полночь часы на башне Магистрата, напоминая: интриги, свары и заговоры ждут тебя, цепной ублюдок!
«Хоть какие-то мысли лучше, чем оперные страдания», – резким диссонансом прозвучал голос Светлейшего.
Дайм вздрогнул, словно его окатило ледяной водой.
Какого дысса он мается дурью, в самом-то деле? Вроде давно не подросток, чтобы упиваться возвышенными страданиями, обвиняя этот жестокий, жестокий мир. Да и совесть с честью у него есть свои, безо всякой печати верности. Так зачем он продолжает за нее цепляться, за эту проклятую печать? Разве что ради меркантильного оправдания собственной любви к Роне, ведь когда-то Дайм выбрал его исключительно потому, что не видел иного способа избавиться от печати, кроме единения.
Боги, какая же глупость! Просто феерическая глупость! Любить из корыстных соображений, надо ж такое придумать! Не тот глава Конвента называл своего ученика дубиной. На самом деле дубина – он, светлый шер Дюбрайн.
Был.
Потому что больше ему не нужны никакие оправдания и корыстные соображения, чтобы любить Роне. И чтобы любить Шуалейду и Стрижа – тоже не нужны. И чтобы быть верным Конвенту и империи – тоже печать не нужна, вполне хватит разума и чести.
– Ничего, глупости всякие, – усмехнулся Дайм прямо в синие глаза убийцы, накрыл своей ладонью его ладонь, позволяя ощутить всю твердость своих намерений, и позвал: – Моя Гроза, а не пойти ли нам в кровать?
– Отличная идея, – довольно улыбнулся Стриж и глянул на Шуалейду: – Ты не находишь?
– Нахожу, – недоверчиво кивнула она, протянула руку, почти касаясь Дайма, и замерла на мгновение в нерешительности.
Поймали ее вместе. Дайм и Стриж. Как отлично сработанный дуэт – поймали, обняли… и Дайм перенес их всех в спальню. Чуть-чуть, самую малость промахнулся, так что на кровать они упали с высоты в пару локтей. А через мгновение – смеялись, все трое, и так же, смеясь, раздевали друг друга.
– Ты оставил печать на память Дракону? – спросила Шу, в четыре руки со Стрижом победившая штаны Дайма.
– Ага. Послал почтой, – усмехнувшись, ответил он и…
И позволил себе быть счастливым. Здесь и сейчас, без сомнений и колебаний. Первый, самый важный шаг сделан, и хоть здесь и сейчас они втроем, а не вчетвером, завтра все будет иначе. Или послезавтра. Или через месяц. Рано или поздно, так или иначе, Шуалейда вспомнит, что любит Роне и простит его, а Стриж… ему и прощать-то нечего, так что… все будет хорошо.
Обязательно будет, теперь Дайм был совершенно в этом уверен.
