Роне осекся. Как-то слишком внимательно Ману слушал ерунду об опере.
– Не отвлекайся, рассказывай. С чего ты взял, что это именно выза?
– С того, – отмахнулся Роне, вслушиваясь в эфир и…
Как раз вовремя, чтобы поймать всплеск счастья. Даже не всплеск. А что-то такое… как ураган, только спокойный и уверенный. Такой… светлый. Очень светлый ураган. Несущий ровно одну мысль: свободен! Я – свободен!
Эта мысль содержала столько счастья, столько облегчения, столько силы – что Роне покачнулся. Упал в кресло, невесть как оказавшееся прямо за ним. И замер, пытаясь найти себя в водовороте чужих-не-чужих чувств.
Найти не получалось. А счастье Дайма становилось лишь острее, полнее, громче-ярче-насыщеннее, и Роне терялся в нем, растворялся в мысли: она любит меня, они оба любят, наконец-то все будет хорошо!
«Я дарю тебе мою жизнь, мое сердце и драконью кровь в моих жилах», – слышал Роне не своими ушами, ощущал не своей кожей, и без сомнений, без колебаний готов был принять и отдать свой… нет, не свой, в том-то и дело, что не свой дар! Это не его обнимали сумрак и свет, не его пронизывали потоки расплавленного золота, вихри небесной синевы и ослепительно яркого ультрафиолета, не ему два юных шера шептали: «Люблю тебя, мой свет». Не ему – и не он. Не он сейчас был в центре закручивающейся воронки, тянущейся к самому небу.
Не он, а Дайм. Без Роне. Свет без тьмы.
Свободен. Дайм свободен. Сейчас и всегда. Его мечта осуществилась.
Ты же этого хотел, темный шер Бастерхази? Ты хотел, чтобы Дайм был счастлив, так радуйся!
Радуйся, дери тебя семь екаев!..
Радоваться не получалось. А получалось… нет, не рыдать и не скулить! Не скулить, сказал! Улыбайся, шис тебя… улыбайся, темный шер! Не можешь? А надо. Ты знал, что будет именно так. Потому что иначе быть не могло. Не после того, что ты сделал.
От чужого счастья кружилась голова и темнело перед глазами. Чужое счастье кололо, резало до крови, рвало изнутри – словно кристаллы льда, в который превратилась некогда огненная кровь. Роне был бы рад замерзнуть. Ничего не чувствовать. Не думать.
Но…
Тело замерзло – но разум был ясен, как никогда. Кристально ясен. И Роне прекрасно видел все, что привело его сюда. Все, что он сделал. Каждый свой выбор. Каждое решение. Каждый момент, когда он лгал, боялся, оказывался доверять, сваливал вину на других и снова лгал.
Дайму.
Только ли Дайму? Чего уж там, прежде всего – себе.
Придумал любовь к светлому шеру, потому что увидел возможность сорвать куш. Получить разом и свободу, и силу, и политическую поддержку, и великолепный секс, и что там еще? Что может дать темному шеру глава МБ, императорский сын? Все. Все может дать, что только захочешь. Кто же тут откажется! Только не ученик Паука, прекрасно научившийся никогда не упускать шанса. А если получить это прекрасное «все» можно, только если любишь, то почему бы и нет? Назови вожделение любовью, поверь себе сам, и пожалуйста. Тебе верят даже боги.
Если бы Роне не замерз до полной неподвижности, он бы рассмеялся.
«Я люблю брата моего Дюбрайна, видят Двуединые», – сказал он Ристане и поверил сам.
Так удобно.
Я люблю Дюбрайна – значит, Дюбрайн мне должен. Не только любить, но и доверять. И защищать. И дать все-все-все…
Только тебе, темный шер, было мало. Все не так. Тебе единение предлагали? Предлагали. Дважды. А то и трижды. Помнишь те солнечные ромашки на подоконнике? В Тавоссе, темный шер. В той же проклятой таверне, где вы нашли Шуалейду, только на пятнадцать лет раньше. Помнишь, что ты ответил тогда еще майору Дюбрайну? То есть спросил.
«Всех ли темных шеров вы трахаете, прежде чем казнить, светлый шер?»
Помнишь его лицо, темный шер? Ты оправдал себя тем, что Имперский Палач отлично умеет притворяться. Изображает сначала симпатию, даже влюбленность, а потом – боль и разочарование. А на самом деле ты хотел сделать больно. Как можно сильнее. Потому что…
Трус потому что.
От одной только мысли довериться светлому шеру ты готов был обосраться. И сделал все, чтобы оттолкнуть. Чтобы у майора Дюбрайна даже мысли не возникло подойти к тебе еще раз вот так – открыто предлагая свое тепло, доверие и свет.
Если бы Роне мог, он бы завыл. Но – не мог. Даже дышать. Только смотреть будто со стороны на…
Труса. Омерзительно расчетливого, лживого труса.
Который врал себе, что любит. Что желает Дайму счастья. Дайму. Не себе. А на самом деле? Что ты дал ему, темный шер Бастерхази? Ты дважды предал его. И дважды почти убил.
Хочешь сказать, не убил, а спас, да, темный шер? Сотворил чудо, вернул душу Дайма с полпути в Светлые Сады, отдав собственное сердце, жизнь и дар? Да. Сотворил. И спас. Вот только если бы ты не бил насмерть, желая причинить самую сильную боль – потому что тебе же больно, тебя же обманули и предали, да? – то Дайма бы и спасать не пришлось. Сам убил, сам оживил, как благородно, с ума сойти. Теперь Дайм тебе за спасение должен… все. Ты ж пожертвовал собой ради него. Страдал. Мучился. Ожидая, нет, требуя – чтобы твое самопожертвование оценили. Потому что спасал не для него, а для себя.
