…хранение и распространение запрещены. Принцип действия данных артефактов до конца не изучен, однако совершенно точно доказано, что ношение их наносит дару и душе непоправимый вред. К сожалению, с точностью определить, является ли артефакт индивидуальным блокатором магии или амулетом высшей защиты, способен лишь шер-зеро. Поэтому при подозрении на ношение кем-либо из граждан подобного амулета настоятельно рекомендуется известить об этом Магбезопасность.
Вечер был прекрасен. Столичная прима блистала – в прямом смысле блистала, отсветы ее янтарного дара ложились на партер и отражались от позолоченных лож. Редчайшая редкость, истинная шера искусства! Пусть лишь третьей нижней категории, неважно. Слушать ее было истинным наслаждением.
Как-то давно Роне не позволял себе радоваться жизни. Почти забыл, каково это – искренне улыбаться.
– Ты выглядишь влюбленным идиотом, – процедила Ристана, которую Роне сопровождал в оперу.
– Благодарю, моя Тайна. Ты сегодня на диво наблюдательна и мила, – осиял ее улыбкой Роне и преподнес розу.
Шис знает, из чьего сада эта роза взялась. Неважно. Главное, что роза была свежа и благоуханна, прима – великолепна, сама опера неизменно гениальна и жизнь в целом прекрасна. И даже колючки Ристаны не портили картину. Правда, уговорить ее снять подарок Акану не удалось, но Роне не отчаивался. В конце концов, после оперы у него будет минимум половина ночи на это богоугодно дело… Ладно, не только богам, но и Магбезопасности угодное. Что где-то даже важнее. И ближе. И вообще, вторую половину ночи они с Даймом проведут вместе…
– Невыносимая скука. – Ристана зевнула, прикрывая рот веером. – Не понимаю, что все находят в этих кошачьих воплях. И название совершенно дурацкое, что за «Безумная ночь, или развод по-скаленски»? Бред. Вердье совершенно исписался!
От неожиданности Роне чуть не поперхнулся. Кошачьи вопли? Когда на сцене истинная шера, постановка гениальна, публика в полнейшем восторге… Да что там, Ристана всегда обожала оперу! Готова была слушать бесконечно, осыпала прим-теноров милостями, принимала директора оперного театра как друга, да и сама была не прочь что-нибудь спеть. Неплохо, кстати, спеть. А теперь – кошачьи вопли.
Странно.
Неужели проклятое кольцо Мертвого вместе с крохами дара лишило ее и способности наслаждаться музыкой? Или это личная неприязнь к примадонне?
– Хм… может быть, ты и права. Никогда не любил теноров, особенно этого хлыща из Императорской оперы. Какой-то он слишком сахарный. Надеюсь, сегодня ты не собираешься приглашать его к себе. И вообще, это моветон, петь свои арии, глядя на тебя, а не на партнершу по сцене.
Не то чтобы Роне в самом деле не нравился тенор. Напротив. Очень даже нравился. И пел прекрасно. И выглядел достойно. Ну, для почти бездарного. Но уж если Ристана и на своего любимца (которого сама же выписала из Метрополии со всей труппой!) скажет «кошачьи вопли», то…
– Он вообще на мужчину не похож. Локоны, пудра… У него что, подушка под камзолом или так растолстел? Отвратительно. И скучно.
М-да. Вот это эффект. Надо будет Дайму рассказать. Хотя наверняка в методичках МБ эта реакция на искусство описана, но вдруг нет? Да и вообще, повод что-то обсудить с Даймом лишним не бывает.
Интересно, удалось ли ему помирится с Шуалейдой? Жаль, что тут Роне пока ничем не может помочь. Ну, кроме как держаться подальше и не раздражать девочку еще сильнее. У нее и так пубертат и гормоны.
Пубертат и гормоны наблюдались, похоже, не только у Шуалейды, но и у самого Роне. К концу трагической арии, в которой тенор обещал утопиться, если возлюбленная не ответит на его чувство, Роне трижды смахнул слезу. И что-то в груди подозрительно щемило, словно на чувства не ответили самому Роне. Великая сила искусства!
В восхищении Роне поднялся с места и аплодировал стоя…
Но почему-то сердце все болело и болело, хоть ария и закончилась.
– Как бы тебя удар не хватил от восторга, мой темный шер. В твоем возрасте опасно…
Роне не дослушал, что именно опасно. Потому что до него дошло! Поздно, но дошло же! Что это – не его боль. А Дайма. Дайму сейчас плохо и больно, Дайм…
Он сам не понял, как оказался на улице, у театрального подъезда – и вскочил на спину Нинье, соткавшейся из теней.
Ей не пришлось ничего говорить. Они были вместе так давно, что прекрасно понимали друг друга безо всяких слов.
