«Не могу и не хочу жить без тебя, мой свет», – вот что ты думал, темный шер.
«Мой».
Всегда только «мой, мне, меня».
А когда «твоего» светлого шера пыталась вытащить с эшафота Шуалейда, как ты отреагировал, а? Возненавидел ее! Не потому что она маленькая дурочка и сделала все криво и косо, а потому что… ну, признайся сам себе! Ты же ревновал. Только ты имеешь право на Дайма. Убить или спасти, неважно. Он – твой. Он должен быть благодарен только тебе. Любить только тебя. Лишь ты имеешь право подарить ему весь мир. Все, что он захочет, но – только из твоих рук. Сначала отнять этот мир, а потом подарить. И требовать благодарности, восхищения и любви.
Мерзость, правда?
Полнейшая мерзость. Достойный последователь Файербаха.
Не кажется ли тебе, темный шер, что ты как был шлюхой, так шлюхой и остался? Просто сменил Файербаха сначала на Ристану, а потом – на великолепную, наивыгоднейшую партию. На светлого шера Дюбрайна. Потому что без него ты ноль. Не тот ноль, который шер-зеро, а тот, который – пустое место.
Тьфу. Гадость. Лучше бы ты сдох еще тогда, перед Линзой, а не морочил ему голову. Он-то считает тебя другом. Возлюбленным. Единомышленником. А ты его – билетом на дилижанс до Светлых Садов.
Гниль ты, темный шер Бастерхази. Ничуть не лучше Файербаха, прав он был, когда говорил, что ты – такой же, как он. Что все вы, темные шеры, одинаковые. Что его учеба тебе еще не раз пригодится, потому что это естественно для вас, темных – брать все, до чего можете дотянуться, и давать взамен только то, что из вас вытрясут насильно…
Поток ледяной воды, вылитой на голову, вышвырнул Роне в реальность и заставил судорожно хватать воздух открытым ртом. И, едва он успел разлепить глаза и увидеть над собой красную (и довольную) рожу умертвия, как на него вылилось второе ведро. Такой же холодной воды. Даже с колкими льдинками, провалившимися за шиворот.
– Ману, какого шиса?! – только-только вдохнув, рявкнул Роне.
– О, ты вернулся в мир живых. Поздравляю, Ястреб, ты – придурок.
– Какого к екаям!.. Ты… – Роне чихнул и помотал головой, отряхивая воду.
– Молока потребую. За вредность, – проворчал Ману что-то непонятное. – Мне надоело, Ястреб, что ты чуть что помираешь. Кто тебя этой дряни научил? Только не говори, что Магда! Она всегда была редкостно здравомыслящей особой, и вообще, тебе с ней повезло… Что смотришь, как на двухголовую собаку?
– Ты поставил щит.
– Не я. – Ману покачал полупрозрачной головой. – Линза закрылась. То ли сама, то ли Шуалейда ее закрыла. А тебе еще тренироваться и тренироваться. Малейший выплеск, и на твоем чердаке ураган с цунами.
– Не выплеск, Ману. Всего лишь понимание кое-чего.
– Пф! Подумаешь, немножко осознания собственной дури! Утешься, Ястреб, ты не один такой. Все мы придурки, если выражаться нежно.
– Уверен, что это должно меня утешить?
– А другого утешения не будет. Или ты принимаешь себя как есть, с дурью и дрянью, и что-то с этой дурью и дрянью делаешь, или не принимаешь – и тогда дурь и дрянь делают что-то с тобой. Это же элементарно, Ястреб. Контролировать ситуацию может лишь тот, кто имеет смелость за эту ситуацию отвечать. Обвиняя кого-то другого, ты отдаешь контроль в его руки. И все. Ты – в заднице, жалкая беспомощная жертва, упивающаяся собственной правотой и страданиями.
– Ты несешь чушь и сам себе противоречишь, – сморщился Роне.
– А, прости. Я слишком быстро повторяю прописные истины. Так вот, для особо одаренных: если решение, каким бы дерьмовым оно ни было, принимаешь ты, то ты можешь это решение изменить. Не в прошлом, а сейчас. И с последствиями своего решения ты что-то можешь сделать сейчас, а не в прошлом. А вот если ты был вынужден подчиниться, от тебя ничего не зависело, ты оказался жертвой гадких и нехороших решений гадких и нехороших других людей – то все. Придется наслаждаться тем, что ты хороший, добрый и правильный, не принимал никаких дерьмовых решений, и продолжать жить в том дерьме, в которое засунули тебя те гадкие, нехорошие люди. Можно даже этим гордиться. Больше тебе скажу. Можно даже революцию затеять, чтобы свергнуть гадких, нехороших угнетателей тебя, бедненького, маленького и очень-очень хорошего и правого. И всю ту дрянь, которую наворотишь в процессе революции, тоже списать на них. Нехороших. Сказать: это не я убивал, грабил и насиловал, а они! Моими руками! Я ни при чем, я хороший, это жизнь такая.
– Это ты сейчас про кого?
– Про себя, Ястреб. Только про себя. Тебе придется доходить до этого самому. Надеюсь только, в процессе не сдохнешь снова. А вообще… может, и стоит.
– Что стоит?
– Тупишь, Ястреб, тупишь. Сдохнуть стоит, что ж еще-то? Брайнон твой, конечно, поплачет. Ромашек на могилу принесет. Зато в следующий раз трижды подумает, с кем связывается и надо ли наступать на те же грабли. Может, найдет себе кого-то с крепким чердаком. Без привидений. Может, еще императором станет.
– Да иди ты, – без особой уверенности отмахнулся Роне. – Зачем ему…
