Бумажные самолёты полностью

Когда я немного прихожу в себя, то решаю двигаться к лифту. В коридоре темно и холодно, как в пещере. Мои щёки, наверное, такие розовые, что, взглянув на их со стороны, я бы подумала, что это румяна. А я, на секунду, даже не махнула кисточкой. Не знаю, подумают ли так другие, но, честно, мне наплевать.

Но почему мне было не наплевать раньше? Например, когда родители не могли выгнать меня из дома, пока я подбирала платье, которое бы понравилось Майку и которое бы напоминало ему о Роуз? Она всегда была для него идеалом, а я привыкла быть идеальной. В голове постоянно звучали слова отца: «То, что думают о тебе другие… — папа тщательно подбирал слова: старался быть тактичным, и у него получалось. — Это не ты. Эмили, никогда не позволяй другим диктовать тебе, как нужно выглядеть или какой нужно быть». Как я могла не обращать на них внимания?

Это была не моя проблема, а проблема Майка.

Проблема, с которой он до сих пор не справился.

Он не разлюбил Роуз и не полюбил меня.

Когда я нажимаю кнопку лифта, позади громко хлопают двери ресторана…

Каролина

«Беги! Беги!»

Чем глубже я прохожу в дом, тем больше меня охватывает страх. Повсюду свирепствует пламя, уничтожая последнее, что я любила. Прошлая ночь никогда не задержится в этих стенах, потому что к утру от них ничего не останется. Воспоминания покинут этот дом, как вечный странник покинет временный привал.

«Беги! Не останавливайся!»

Пламя поглаживает по рукавам полицейской куртки, пытаясь заключить в свои удушающие объятия. Я твёрдо намерена сопротивляться, но та самая мысль всё же проскальзывает в глубине моего подсознания: а что, если сдаться? Опустить руки? Хотя бы на этот раз, когда и так понятно, что я больше не в силах бороться?

Горький привкус слёз на губах смешивается с кровью. Мне всегда говорили, что я не из тех, кто останавливается на полпути, что трудности меня закаляют. Но что скажу о себе я? Что, если я взгляну на себя своими же глазами?

За спиной раздаётся грохот, будто где-то рвануло несколько килограммов тротила. Меня отбрасывает в сторону взрывной волной и накрывает облаком пыли, которая, попав в огонь, превращается в тысячи маленьких искр. Всего на секунду мне кажется, что я лежу на траве и смотрю на звёздное небо. Какое желание я бы загадала первым? Может, стать невидимкой? Может, научиться видеть сквозь стены? А может, вернуться на двадцать лет назад и, стоя у алтаря, ответить «нет»? Но какой в этом смысл, если я лишусь набитого шишками опыта? Ведь всё, что не делается, — всё к лучшему. Нет, моим желанием будет не любовь. Моим желанием будет справедливость. Но, когда я уже готова произнести его вслух, пламя моментально пожирает все пылинки до единой.

Вдалеке раздаются сирены. Никогда в жизни они не казались мне такими тихими. Ни одна машина скорой помощи не остановит смерть, если человеку суждено умереть. Она лишь отмотает стрелку.

Но если я должна умереть, почему этого не случилось в метро? Почему защитные механизмы в моей голове сработали чётко, как по инструкции? Я помню, как почти потеряла над собой контроль. Я даже помню, что мне было нечем дышать. Но я выжила. Значит, на то есть причина.

«Беги! Беги!»

Я заставляю себя подняться и посмотреть вперёд. В полыхающем дверном проёме стоит Эмили, протягивая мне нетронутое дело своего с̶а̶м̶о̶убийства. Её волосы прилежно уложены, глаза слегка подведены, а блестящее черное платье выглядит как новое — но в нескольких местах расходятся тёмные пятна крови. Даже огонь, кажется, обходит её стороной. Эмили почти такая же красивая, как в день, когда я впервые её увидела — лишь за одним исключением.

Она мертва.

Я просыпаюсь в холодном поту и жадно хватаю ртом воздух. Сердце стучится так сильно, что я почти могу его слышать. Эмили. Эмили. Эмили. Неужели она была в горящем доме?

Нет, это всего лишь игра больного воображения. Дурной сон, от которого надо побыстрее отвлечься.