Теперь, когда Конрада больше нет, бывшая комната Анны вернулась к ней. Каждый раз, когда Лео проходит мимо этой комнаты, у него такой вид, будто присутствие Анны в ней – предательство по отношению к Конраду.
– Мне нужно убраться отсюда обратно в Лос-Анжелес, – говорит мне Анна. – Мы как будто живем в морге со злым привидением.
И я понимаю, что она имеет в виду.
– Не проси меня об этом! – кричит Лео. – Мне этого не вынести. Не вынести.
– Но я же не виновата, – молит мама.
Дверь в их комнату закрыта, но крики доносятся сквозь стену. Я слышу грохот, звон бьющегося стекла.
– Избавься от него! – орет Лео.
– Хватит! – вопит мама. – Прекрати! Это была ваза моей бабушки.
– К черту твою бабушку!
– Пожалуйста! Я люблю тебя.
Дверь спальни открывается, и Лео с топотом проносится мимо меня, выбегает из квартиры, из здания, в душную ночь. Мама рыдает в своей комнате. Я заставляю себя слушать, но, когда больше не могу вытерпеть ни секунды, накрываю голову подушкой.
Пять недель спустя Лео сообщает нам, что съезжает. Собирает свои вещи, берет саксофон и целует маму на прощание.
– Не уходи. Пожалуйста, не уходи, – умоляет она.
Она стоит, цепляясь за его руку, уже одинокая, хотя он еще не успел уйти. Когда дверь за ним закрывается, мама подходит к окну и ждет, когда Лео появится, смотрит, как он идет по улице, уходит от нее. У нее уже начал расти живот.
Ребенок умирает во время родов. Пуповина рвется, и ребенок не может дышать, задыхается в околоплодной жидкости. В роддоме делают все возможное, чтобы его спасти. Тащат и тянут, разрезают ей стенку влагалища в промежности, доктора кричат, медсестры носятся. Это мальчик. Крошечный и синий, как на картине Пикассо. Лео исчез, не оставив никаких контактов, поэтому он так и не узнает, что оба его сына утонули.
Папа приезжает со мной в больницу забрать маму. Он осторожно выкатывает ее в инвалидном кресле на тротуар, стараясь не наезжать на неровности. На улице нас ждет такси. На спинке кресла висит сумка, в которую мама сложила чистую детскую одежду. Когда мы уезжаем, она не замечает, что папа оставил сумку там. Я смотрю из окна машины, как она покачивается на кресле, пока не замирает.
Пятая авеню утопает в цветах вишни, напоенных солнечными лучами.
– Люблю это время года, – говорит мама. – Надо устроить пикник. Можно наделать сэндвичей с огурцами.
У нее пустой взгляд.
– Давай сначала доставим тебя домой, – предлагает папа. – Элла приготовила суп, и я положил в холодильник спелый авокадо и свежий салат. Когда приедем домой, сбегаю в магазин и куплю виски. Нам всем не помешает.
– Нужно найти Лео. Нужно сказать ему.
– Да, – отзывается папа, – я этим занимаюсь.
Его голос изменился, в нем появились незнакомые мне властные и нежные нотки. Пока такси везет нас домой, мне приходит мысль, что впервые в жизни у меня появились родители.
Медленно тикает счетчик.
– Думаешь, это случилось бы, если бы он остался? – спрашивает мама. Ее волосы потускнели, красивое лицо покраснело и опухло.
Папа берет ее за руку.
– Не говори глупости, – говорит он. – Врачи сделали все что могли. Здесь никто не виноват.
– Кто-то должен быть виноват, – произносит мама.
И я знаю, что она права.
На полпути к Майл-Энду я прошу Питера остановить машину, чтобы я могла сходить в туалет. Мы в Лондоне, а это означает, что каждое гребаное заведение в городе закрыто после одиннадцати.
– Не можете потерпеть пять минут? – спрашивает он.
– Если бы могла, не собиралась бы снять трусы перед совершенно незнакомым человеком, чтобы поссать на улице.
– И правда. Принято к сведению. Очаровательно, – говорит Питер, останавливая машину на узкой мощеной улочке. – Тогда вперед.
Я сажусь на корточки за деревом, молясь, чтобы никто не выглянул из окна таунхауса у меня за спиной. Мои белые бедра сияют в тусклом свете фонаря. Я постанываю: живот болит после удара хряка. На мерзлой земле подо мной собирается лужа. Я отодвигаю ноги, когда она подползает к моей обуви. Никогда не испытывала такого чистого облегчения. Поднявшись, чтобы натянуть джинсы с трусами, я замечаю, что Питер наблюдает из машины. Он смеется, когда я смотрю на него, и закрывает глаза в притворном ужасе.
Яркие, щемящие воспоминания уходящего дня жужжат у меня в голове, точно рой пчел. Не могу от них избавиться. Я смыла с себя Джонаса, пока плыла через пруд домой, но он все еще здесь, у меня в голове, когда я стою у плиты на кухне в своем мокром купальнике и полотенце, дожидаясь, когда закипит чайник. Вспоминаю, как уплывала от Джонаса, оставив его на берегу позади. Его несчастное лицо. Посреди пруда, там, где зеленая вода темнеет из-за глубины, я остановилась перевести дыхание, боясь обернуться и увидеть, что Джонас еще стоит там, боясь плыть обратно к Питеру и своей жизни.
– Ты, наверное, невозможная болтушка, – говорит мама, доставая с полки старую жестяную банку с чаем лапсанг-сушонг. – Вас с Джонасом не было несколько часов. Мы уже собирались высылать поисковый отряд.
