Я иду по тропе, чувствуя знакомый хруст сосновых иголок под босыми ногами. В воздухе витает запах грядущего дождя. На крыльце у домика детей валяется мокрое полотенце. Я поднимаю его и вешаю на ветку дерева. Они оставили свет в доме включенным. Я захожу внутрь и выключаю его, пока сетку на двери не облепили мотыльки и жужжащие майские жуки. В домике полный бардак. Когда здесь жили мы с Анной, было точно так же – на каждом шагу трусы от купальников, блеск для губ, деревянные сабо и конфликты. Я собираю с пола одежду и бросаю в корзину для грязного белья, запихиваю толстовку Мэдди обратно в ее ящик, вешаю мокрые плавки на крючок. Я знаю, что это первый пункт в списке того, чего не должна делать мать – пусть сами за собой убирают, – но меня успокаивает возможность сосредоточиться на этом простом, незамысловатом действии. Мамино лекарство от всех горестей: «Если чувствуешь себя подавленно, разбери ящик с нижним бельем».
Колючее серое одеяло Джека почти наполовину лежит на полу, его подушки сбились между матрасом и стеной. Я отодвигаю кровать. Что-то падает с глухим стуком. Я слепо шарю по затянутому паутиной полу и вытаскиваю черную записную книжку. Дневник Джека. Моего загадочного сына, который едва признает меня теперь, отстраняется, закрывается. И я держу в руке все ответы.
Дорожные часы на полке отсчитывают секунды. Я закрываю глаза и подношу книжку к носу, вдыхая запах пальцев Джека, его самых потаенных мыслей, желаний. Он никогда не узнает. Но я буду знать. Знание может быть силой, а может быть ядом. Я кладу дневник туда, где нашла, потом придвигаю кровать к стене и заново навожу беспорядок. Не хочу нести бремя новых тайн.
В нашей темной мрачной квартире что-то готовится. Если мне повезет, то это будет гамбургер, замороженная кукуруза или шпинат в сливочном соусе. Но я не питаю больших надежд. Вчера мама приготовила куриную тушку целиком, так и не вынув ее из целлофана. Последнее время она сама не своя.
– Я дома! – кричу я.
Я нахожу маму на кухне в переднике поверх джинсовой юбки, помешивающую в чугунной сковородке куриные потрошки с луком. На столе уже ждут рис и кетчуп, на стенах висят эмалированные керамические горшки, стоят специи, сушеный перец чили в стеклянной банке, которую никогда не использовали. Заляпанная прихватка упала на пол.
– Задержали на репетиции, – говорю я, наклоняясь ее поднять.
– Не подашь мне орегано? – просит мама, не поворачивая головы.
Я открываю шкафчик. Стеклянные дверцы закрашены белой краской, поэтому не видно, что внутри: коробка с хлопьями, три жестяные банки с сухим бульоном, кошачий корм, просроченные консервы. Я отодвигаю горчицу и достаю орегано.
– Я разговаривала сегодня с Анной, – сообщает мама. – Она звонила из Лос-Анджелеса. У нее все хорошо. Хотя я по-прежнему не понимаю, как можно учиться на специалиста по связям с общественностью. Это то же самое, как, например, специалист по поеданию пищи. Или по ходьбе. Иди мой руки, будем ужинать.
В квартире царит полумрак. Я иду по коридору, включая свет. С тех пор как Лео бросил нас, мама стала одержима экономией энергии. Я говорю ей, что больше энергии тратится, когда постоянно включаешь и выключаешь свет, чем когда оставляешь его включенным, но она утверждает, что это городская легенда.
Воде из-под крана требуется время, чтобы нагреться, но, наконец нагревшись, она ошпаривает мне руки. Я вытираю их о свою джинсовую куртку и иду в комнату бросить рюкзак. Кот лежит, свернувшись на моей кровати. На противоположной стороне внутреннего дворика мне видно окно нашей кухни и маму, накрывающую стол на двоих. Я смотрю, как она кладет вилку с ножом возле каждой тарелки, потом ставит бокал для вина. Я уже иду обратно на кухню, но останавливаюсь и бегу назад в комнату выключить свет. Это ерунда, но для нее это важно.
«Как странно, что я сразу не заметила», – думаю я. Мой старый дневник лежит открытый на столе. Я осторожно приближаюсь, как будто он может подпрыгнуть и укусить меня. С сердцем, колотящимся от страха перед тем, что мама могла в нем обнаружить, я поднимаю его и перелистываю страницы времени.
Я перелистываю несколько страниц.
