А под списком:
Я перелистываю страницу.
После этого в дневнике всего одна запись, синие чернила расплылись от слез:
А дальше только пустые страницы.
Я выключаю свет в спальне и смотрю в окно. Кто-то из соседей сверху распевается по гамме, и голос эхом отражается от стен. Мама захлопывает кухонное окно, наливает себе бокал вина, подносит к губам и залпом опустошает его. Наливает еще. Она знает. Во дворике давно не убирали. Земля усыпана пакетами, листовками из кафе. С краю стоят две пустые жестянки из-под кошачьего корма: один швейцар подкармливает бродячих кошек, хотя по правилам это запрещено. Внезапно откуда-то сверху дождем сыплется зеленый горошек. Градом падает на асфальт. Мы с Анной когда-то делали так же: как только мама отворачивалась, выбрасывали горох, брокколи, вареную морковку, рыбные котлеты – все, что нам не хотелось есть, – из окна во двор. Если она и знала, то ни разу не обмолвилась.
Когда я захожу на кухню, она не поднимает глаз. В воздухе царит угнетающая атмосфера. На моей тарелке уже лежат куриные потрошки с луком и горка риса. За дверью слышатся стоны и рычание грузового лифта, остановившегося на верхнем этаже.
Мама ставит свой бокал на деревянный стол, отодвигает мне стул, передает кетчуп. Мы сидим в тишине.
– Я сегодня заглянула к тебе в шкаф, – наконец решается она. – Подумала, что нужно отдать твои старые коньки для школьного благотворительного мероприятия. Ты все равно из них выросла. – Она качает головой, как будто пытается избавиться от картины, которая стоит у нее перед глазами. – Как так вышло? – В ее голосе невыносимые нотки отчаяния.
– Прости. Прости меня, пожалуйста. – В мой рис падает соленая слеза и растворяется в белом море.
– Почему ты мне не сказала? – Она смотрит мне в лицо ищущим взглядом.
– Не хотела, чтобы ты меня ненавидела. – Я утыкаюсь глазами в пол.
– Я бы никогда не смогла тебя ненавидеть. Это его я ненавижу.
– Прости, мам.
– Ты ни в чем не виновата. Это я привела его в твою жизнь. Если бы я знала, что он тебя обижает… Я рада, что его больше нет. – Она берет меня за руку и сжимает слишком сильно. – Боже. Я должна была заметить. Почему я ничего не замечала?
Кончики моих пальцев розовеют, потом белеют. В ее лице появляется что-то, чего я уже давно не видела. Сталь. Огонек.
– Клянусь, я убью его, если еще раз увижу.
– Что?
– Нужно написать на Лео заявление. Пойти в полицию.
Я выключаю свет у детей и закрываю за собой дверь как можно быстрее, чтобы не налетели комары. Чернильная гладь пруда спокойна, вечерний воздух изгоняет последние крупицы дневного тепла. Я иду к себе в домик снять купальник. Из большого дома доносится раскатистый смех Питера. Один раз, после того вечера, Лео позвонил маме, пьяный, из какого-то бара. Умолял ее принять его обратно, клялся, что все еще любит ее – что она любовь всей его жизни. Мама повесила трубку.
Первый раз мы с Питером занимаемся сексом на третьем свидании. Он ведет меня в индийскую забегаловку на Брик-лейн, внутри которой дымно и пахнет гвоздикой.
– Вестборн-гроув для туристов. А здесь настоящая индийская еда, – заверяет он меня. После ужина он приглашает меня выпить у него дома, и я, к собственному удивлению, соглашаюсь. Я редко хожу на свидания, не говоря уж о том, чтобы зайти к мужчине домой. Но Питер – финансовый журналист, и по какой-то нелогичной старомодной причине тот факт, что он пишет о деньгах, внушает мне доверие, как будто человек с такой скучной работой не может быть опасен.
