Сегодня сочельник, и мы возвращаемся из папиной квартиры в Гринвич-Виллидж после ежегодного праздничного чая, за которым он представил нам свою новую девушку. У Мэри Кеттеринг из колледжа Маунт-Холиок рыжие волосы, тонкие губы и острый, как карандаш, нос. Когда она улыбнулась нам, ее рот превратился в сердитую полоску, в ту же секунду раскрыв ее истинную сущность.
Я несу пакет с подарками. Они все в оберточной бумаге, но по их весу я понимаю, что это опять книги. Папа делает вид, что выбирал их специально для нас, но мы знаем: на самом деле он берет их со стола с бесплатными экземплярами у себя в издательстве. Каждый год он дарит нам бессмысленные книги с полными смысла подписями на форзаце, сделанными синей перьевой ручкой. По крайней мере, у него изящный запоминающийся почерк, и он отлично умеет подбирать слова.
– Мы ей тоже не понравились, – говорю я.
– Это слишком мягко сказано, – отвечает Анна. – Она нас просто возненавидела. А когда она начала говорить про Хэмптон? – Анна засовывает пальцы в рот и делает вид, что ее тошнит. – Даже не про Уотер-Милл, а про Саутгемптон. Как он может ее целовать? Она похожа на кошмарный птичий скелет.
– Ты настоящая скотина, – смеюсь я. После отъезда в Лондон я скучала по сестре больше, чем могу передать словами. – Может, она отнеслась бы к нам лучше, если бы ты не закатывала глаза каждый раз, как она открывала рот.
К чести папы, он старался сгладить неловкость и казался искренне счастливым и гордым оттого, что собрал нас всех вместе. После чая он налил себе в чашку пару глотков американского виски, поставил пластинку с песней «Rock the Casbah»[12] и станцевал под нее смешную, нелепую чечетку. Он был в старых вельветовых джинсах, босиком, с волосатыми ступнями. Густые пучки волос росли на каждом пальце. Это завораживало. Мэри отбивала ритм обутой в лофер ногой.
– Она просто очередной кошмар в длинной череде папиных кошмаров, – говорит Анна.
– Может, она лучше, чем нам кажется.
Моя нога поскальзывается на покрытом черной коркой льда асфальте, и я растягиваюсь на земле.
– Кажется, Господь говорит тебе, что ты не права, – смеется Анна.
Пакет порвался, и наши подарки посыпались в слякоть на тротуаре.
Поднявшись на четвереньки, я принимаюсь их собирать.
– Помоги мне.
Анна уже ушла вперед.
– Брось. Мы тут замерзнем насмерть. Нам все равно не нужны его дурацкие книжки, – говорит она, не останавливаясь.
– Серьезно? – кричу я ей вслед. – Ну и ладно. Скажу папе, что тебе не нужны его подарки.
– Как хочешь, – бросает она через плечо. – Пусть отдаст Мэри. О-ля-ля как она обрадуется. Какое счастье испытает. Это же цитаты гребаного Барлетта в твердой обложке!
Женщина, выгуливающая грейхаунда в собачьей обувке и свитере с узором «гусиная лапка», останавливается и смотрит, как я ползаю, подбирая свертки. Собака садится рядом со мной и, покачиваясь на дрожащих задних лапах, срет в снег.
Я догоняю Анну, когда она входит в наш подъезд.
– Спасибо за помощь, – говорю я.
Вслед за нами в раскачивающуюся дверь залетает промозглый ветер, и Марио, новый швейцар, торопится ее закрыть. Искусственная елка в вестибюле мерцает разноцветными огоньками. На мраморной полке рядом с ней горит электрический подсвечник с семью большими оранжевыми лампочками.
– Дамы, – говорит Марио, провожая нас до лифта. – С Рождеством!
– С Ханукой, – поправляет его Анна.
На лице Марио написана растерянность.
– Мы еврейки, – уточняет Анна.
Мы заходим в лифт.
– Еврейки? Что за чушь?
– Вполне могли бы оказаться еврейками. Он же не знает.
– Почему ты ведешь себя так по-свински? – спрашиваю я.
– Потому что он меня бесит.
– Марио?
Анна смотрит на меня взглядом, в котором явно читается: «Почему ты такая тупая?»
– Папа.
Мы топаем, стряхивая снег с сапог и оставляя его таять на коврике. Дверь в квартиру, как всегда, не заперта. Верхний свет не горит. Мама сидит посреди коридора в кресле с котом на коленях, в свете лампы, падающем из гостиной.
– Ты похожа на Энтони Перкинса, – говорит Анна, снимая пальто. – Мы принесли тебе имбирного печенья.
– Пожалуйста, стойте, где стоите, – останавливает нас мама.
– Думаешь, ее взяли в заложники? – спрашивает меня Анна театральным шепотом. Потом продолжает нормальным голосом: – Мам, ты ведешь себя странно.
Она вешает пальто в шкаф и пытается пройти мимо мамы, но та преграждает ей путь.
– Ваш отец позвонил мне после того, как вы ушли. Говорит, его девушка Мэри оставила большой пакетик с марихуаной в банке из-под кофе, а после вашего визита он пропал.
– Мэри курит травку? – спрашивает Анна. – Ты, должно быть, шутишь.
– Хотелось бы мне, чтобы я шутила. Правда, – говорит мама. – Мне неприятно это делать, но ваш папа взял с меня слово. Пожалуйста, разденьтесь и вытащите все из сумок.
– Ты с ума сошла, – смеется Анна. – Мне что, пять лет?
Мама вздыхает.
– Знаю. Это просто нелепо. Но он пообещал Мэри и попросил меня уважать ее просьбу.
– Я даже не курю травку! – возмущаюсь я.
– Скажи ей, пусть возьмет свою наркоту и засунет себе в задницу, – заводится Анна.
– Анна.
