Мы едем к нему под бесконечным дождем, с запотевшими окнами, в тепле пропахшей бензином машины. Питер живет в Хапстеде, то есть практически на другом конце Лондона. В какой-то момент он останавливается у «зебры», чтобы подождать, когда дорогу перейдет старичок. Чуть опускает окно, закуривает. Старик медленно тащится по длинному переходу, спасаясь от ливня за поднятым воротником, стискивая в бледных морщинистых руках сломанный зонт. Не глядя на меня, Питер в первый раз берет меня за руку, его глаза устремлены на мигающий желтый фонарь, пелену дождя.
– Ты не против? – Он кажется почти смущенным, и это меня удивляет.
Мы заезжаем на узкую улочку, круто сворачиваем в очаровательный мощеный дворик и останавливаемся у таунхаусов в георгианском стиле.
Я промокаю до нитки, еще не успев полностью выйти из машины. Вода стекает по желобам со всех сторон, собирается в лужи, поднимается у двери его дома.
– Ну и дождь, – говорю я.
– Какой дождь? – смеется Питер, и мы бежим в укрытие.
У него красивая квартира: гораздо больше, чем я ожидала, с высоким лепным потолком, большими окнами, выходящими на парк, и такими старыми стеклами, что кажутся оплывшими, с шестью филенками в каждой двери и бронзовыми ручками в форме яйца, с грубым сосновым полом. С настоящим камином. Деревянные крючки в прихожей увешаны твидовыми и вельветовыми куртками, среди которых выделяется заляпанный грязью дождевик. Под ними выстроились носками к стене прекрасные, хоть и поношенные, кожаные ботинки и туфли.
– Заранее извиняюсь, – говорит Питер, бросая ключи на сундук в прихожей. – Тут небольшой беспорядок.
Повсюду разбросаны старые газеты, пепельницы полны окурков, на кофейном столике стоит открытая банка горчицы, на спинке мягкого кресла висит полосатый костюм.
– Это все моя мать, – объясняет он, когда я обвожу взглядом тяжелые бархатные шторы, старинные портреты, турецкие ковры. – У нее очень хороший вкус.
– Ты прав. Здесь свинарник, – говорю я.
– Честно говоря, я не ожидал компании.
– Я рада.
– Какие же вы, американцы, все-таки странные.
– Значит, мне не стоит опасаться домогательств, – улыбаюсь я.
– А, – смеется Питер. – Не недооценивай меня. Пойдем, покажу тебе спальню.
Я колеблюсь: отчасти мне хочется идти с ним, отчасти – спасаться бегством. Но я иду.
В отличие от гостиной в спальне на удивление опрятно, даже кровать заправлена, как в гостинице.
– Боже, ты очаровательна, – восхищенно произносит Питер. Его голос звучит честно, открыто, уверенно. – Давай вытащим тебя из этой мокрой одежды.
Я вздрагиваю, когда он начинает расстегивать мне рубашку. Прошло шесть лет после Конрада. И хотя я несколько раз целовалась по пьянке, я никогда не позволяла мужчине касаться меня под одеждой.
Питер расстегивает мне джинсы, но я останавливаю его руку.
– Прости. Я думал… – осекается он.
– Нет, все в порядке. Просто… я хочу сделать это сама.
Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю рубашку, стягиваю джинсы, снимаю их. Теперь я стою перед Питером в одном белье. Дождь льет сильнее, по огромным окнам ажурным узором стекают ручейки. На высоком комоде в стиле Тюдоров позади Питера лежит невскрытый блок сигарет, рядом – недоеденная груша. Я расстегиваю бюстгальтер, роняю его на пол. Он подходит ко мне, кладет руки мне на грудь. Я дрожу всем телом.
– Ты замерзла. – Он поднимает меня, несет на кровать.
Питер занимается со мной любовью медленно, водя сильными мускулистыми руками по моим изгибам, дожидаясь, когда я отвечу, – наши долговязые худые тела переплетаются, дождь стучит в окно, пахнет табаком. Я плотно закрываю глаза и напрягаюсь в ожидании, когда он войдет. Меня выдает резкий вдох.
– Хочешь, чтобы я остановился? – шепчет он.
– Нет.
– Можем остановиться, – говорит он.
– Просто было немножко больно.
Питер застывает.
– Элла, ты девственница?
Мне хочется сказать ему правду, но я не могу и вместо этого говорю:
– Да.
И так наши отношения начинаются со лжи.
Станция метро на 86-й улице – грязное и унылое место, где делают минет престарелые проститутки и на путях валяются безжизненные клочки бумаги. Выходы расположены по четырем углам перекрестка на широкой уродливой улице. Мы с Анной выходим на северо-западном углу под порывы ледяного ветра, который забирается мне под полы пуховика. Я и забыла, как холодно бывает в Нью-Йорке. Продавец каштанов на улице греется у своей жаровни, на которой лежат крупные раскрытые орехи. В ночном воздухе разносится восхитительный аромат.
Мы поворачиваем на Лексингтон-авеню, огибая в своих сапогах на высоких каблуках испещренные черными точками сугробы. В шесть вечера солнце уже скрылось, оставив после себя вязкую темноту, освещенную кислотными нимбами фонарей.
– Она была такая мерзкая, – говорит Анна.
