Когда Мэй вошла, он виновато посмотрел на нее и отложил книгу. Глаза ее покраснели, и лицо без косметики снова стало бледным. Она чуть улыбнулась.
— Читай, читай. Хотя, дай-ка мне сигарету. Я не решалась курить, боялась, что голос сядет. — Она взяла с собой пепельницу в кровать и со вздохом облегчения откинулась на подушки.
— О, какая вкусная сигарета. Кстати, температура упала. Всего лишь чуть больше 37-и. Воздух ночного бара — лучшее лекарство от болезней и неприятностей… Что ты собираешься делать после войны? Снова будешь играть на пианино в ночных клубах?
— Не думаю.
— Правильно, Вилли. Ты должен преподавать.
— «Те, кто могут — дерзают, кто не может — учат дерзать». Так что ли?
— Учитель — нужная людям профессия. И тебе она подходит. Я так и вижу тебя преподавателем в каком-нибудь университетском городке. Ты ведешь спокойный, размеренный образ жизни, погружен в чтение Диккенса, а годы идут, идут…
— Похоже на подвиг, не так ли?
— Вилли, милый, каждый должен делать то, что может, к чему у него призвание. Ты заставил меня полюбить книги. Поверь, это была нелегкая задача.
— Я тоже подумываю об этом, Мэй. Значит, еще один год учебы?
— Матушка как-нибудь прокормит тебя, как ты думаешь? Особенно теперь… — И Мэй громко зевнула. — Извини, дорогой…
Вилли встал.
— Я понимаю, что надоел тебе… и ты, должно быть, ужасно устала…
— О, сядь пожалуйста. Ты мне не надоел, и я не сержусь на тебя. — Она снова зевнула, прикрыв рот рукой, и вдруг рассмеялась. — Не глупо ли? Я должна была бы рвать на себе волосы, быть убитой горем, но, Вилли, милый, я давно готовила себя к этому. У меня была еще надежда там, в Сан-Франциско, но когда ты поговорил со своей матерью и отправил меня домой, что ж, надежда исчезла… Но я не жалею. Я была сама собой, я была искренней…
— Мэй, я знаю, как много значит для тебя то, что было… И для меня тоже…
— Не надо об этом, Вилли. Пусть совесть тебя не мучит. Ведь мы оба желали друг другу только хорошего. Может, я и пыталась расставить для тебя силки. Кто знает? Придется пройти курс психологии, чтобы научиться разбираться в самой себе…
— Мама ничего плохого не думает о тебе. Не вини ее. Мэй.
— Вилли, миленький, — в ее голосе послышалось раздражение, — я знаю, что думает обо мне твоя мама. Не надо об этом…
Они еще немного поговорили. Она проводила его до двери и нежно поцеловала.
— Ты очень-очень красивый, Вилли, несмотря ни на что, — прошептала она.
— Я позвоню тебе завтра, Мэй. Поправляйся. — Он нажал кнопку вызова лифта. Когда лифт поднялся и дверцу открыл негр-лифтер, Мэй неожиданно спросила:
— Я еще увижу тебя?
— Конечно. Я позвоню тебе завтра. Спокойной ночи.
— До свидания, Вилли.
Но он не позвонил ни завтра, ни на следующий день. Он сопровождал мать на дневные концерты, вечером ужинал с ней в ресторане и водил в варьете. Он ходил с ней в гости ко всем своим родственникам. Когда миссис Кейт предлагала ему пойти куда-нибудь одному, он хмуро отказывался. И все же однажды он побывал в родном Колумбийском и прогулялся один по Ферналд-Холлу.
Беспрестанные приветствия курсантов с детскими лицами сперва льстили, а потом стали угнетать. В вестибюле училища все осталось таким же, как два года назад. Стоял тот же кожаный диван, на котором отец с пониманием выслушал его исповедь, та же телефонная кабина, из которой он тысячу раз звонил Мэй, и возле нее по-прежнему кучка нетерпеливых юнцов ждала своей очереди, чтобы позвонить, а в кабине стриженый паренек то ворковал, то хихикал в трубку. Вилли вдруг охватило чувство безвозвратно ушедшего времени. Он поспешил уйти.
День был хмурый, ветреный, оставалось целых два часа до встречи с матерью в ресторане, и он завернул в один из невзрачных баров на Бродвее, полутемный и пустой, где одну за другой выпил четыре порции виски с содовой, отчего в голове лишь слегка зашумело.
В ресторане на двадцать первом этаже небоскреба к ним присоединился дядя Ллойд. Банкир в мирное время, теперь он имел чин майора и служил в информационном отделе армии. Он любил вспоминать о том, как он был артиллеристом в первую мировую войну. К рассказу о бунте на тральщике «Кайн» он отнесся серьезно. Он начал вспоминать всякие истории о своих бывших командирах в артиллерийском полку. Они были куда хуже, чем его капитан Квиг, но он, как солдат, всегда с честью выполнял свой долг и помнил о присяге. Не было сомнений, что дядя не одобрял поступка племянника и считал, что его ждут неприятности. Миссис Кейт заставила его пообещать, что он поможет сыну, но дядя Ллойд как-то неопределенно сказал, что попробует посоветоваться с кем-то на флоте, а там видно будет.
— В конце концов тебя, возможно, и не будут судить, Вилли, — сказал он. — Если этого вашего Марика оправдают, думаю, этим все и кончится. Надеюсь, это послужит тебе уроком.
Война вещь серьезная. Кто не научился достойно переносить превратности судьбы, тот не может быть надежной опорой своего отечества в трудную минуту. — С этими словами дядя Ллойд распрощался и отбыл в Вашингтон, где у него был постоянный номер в дорогом отеле.
