— Эй, тварь, притихни! — осекает мои попытки вырваться один из солдат, и я съеживаюсь на полу, узнавая того самого человека, который наслаждался убийством моей семьи. Наверняка он точно так же хочет разорвать меня на части, но что-то его останавливает. Пока.
И вдруг я замираю, уловив запах, которого здесь быть не должно. Он никак не может появиться тут, если только…
Поднимаю глаза и натыкаюсь взглядом на стоящую надо мной Дину. Она зло усмехается, уперев руки в боки, будто наслаждается моей беспомощностью и своим превосходством. Ее присутствие здесь наталкивает на определенные мысли, они крутятся во мне хороводом диких жалящих пчел, причиняя боль. Разрозненные, хаотичные, тем не менее они складываются в одну картину.
Дина — предательница. Она предала нас с Кейсером, свой вид, переметнулась к людям и помогла поймать агентов на задании.
— Почему?! — вырывается из меня сиплым криком, сдобренным жгучей ненавистью. Хочется выцарапать ей глаза и вырвать черное поганое сердце. Но пока я могу только плюнуть ей под ноги, таким образом выражая свое презрение. Отступив от сгустка слюны аккуратным шажком, Дина складывает на груди руки и качает головой:
— Наглая дикарка. Ничего нового. Все просто, Алекс, — жмет плечами. — Я не получила ничего хорошего в этой жизни от своих сородичей. Все, чего я хотела, от меня ускользало. Все… Эрик Брейдер, свобода, положение в обществе… У меня были и есть мечты, но я устала ждать, что кто-то придет и поможет мне. Пришлось все брать в свои руки.
— И что ты сделала своими грязными руками? Сколько стоят наши с Кейсером жизни? — говорю с ненавистью, глядя исподлобья.
— За ваши жалкие жизни мне хорошо заплатили, не переживай. Я смогу безбедно жить там, где захочу. Мне не придется себя ограничивать и подчиняться каким-то правилам! А это бесценно, Алекс.
— Засунь свою гребаную философию в задницу, Дина!
— Ты всегда доставляла мне неприятности, бунтарка, — ехидничает Дина, снимая с красивого дорогого платья несуществующую пылинку и перебирая шикарные украшения на шее.
Она похожа на большую змею, извивающуюся вокруг своей оси. И кажется, меня сейчас просто-напросто стошнит.
— Я с большим удовольствием указала на тебя Давиду.
— Зачем мы ему? Что с Кейсером?
— Но-но, Алекс, ты забываешься. Я не какая-то твоя подружка, чтобы ты у меня что-то выспрашивала, — смеется Дина, а потом, как будто вспоминая что-то, делает наигранно умилительное лицо. — Впрочем, скоро, дорогуша, у тебя не будет подружки. Твоя дорогая Белоснежка и ее чертов муженек заплатят за то, что сделали со мной!
И под мой разъяренный рык победной походкой удаляется из подвала. Не оборачиваясь. А меня снова загоняют в угол тычками автоматов.
Хуже всего отупение после нескольких часов на холодном полу под взведенными орудиями. Мучительное ожидание расправы, страх за Кейсера, сожаления о том, как много времени я потратила бесцельно. Переосмысление, которое приходит слишком поздно, на пороге смерти. Я прошла все эти стадии и наконец пришла к завершающей — полному отсутствию каких-либо мыслей. В голове гуляет сквозняк, меня превратили в животное на цепи, отказав в самом необходимом. Хочешь пить, есть, спать — а получаешь только грубые тычки стволами автоматов, пинки военными ботинками, грязные ругательства.
Не знаю, сколько все это продолжается, но явно имеет целью довести меня до предела. И меня держит в сознании единственная ниточка, за которую держусь. Кейсер жив, я это чувствую, он точно нас спасет, он опытный агент, ему не впервой оказываться в передрягах.
Шум за дверью, тяжелые шаги и разговоры. Я прислушаюсь, злясь на толстые стены. Даже чуткий слух оборотня неспособен их преодолеть. Но вскоре перед моим лицом оказываются знакомые ноги в дорогих брюках. Идеально начищенные ботинки, сделанные на заказ, расплываются перед глазами. Давид. Пришел поглумиться?
Дерзко вскидываю подбородок, собираясь защищаться, но вижу на его жирной морде лишь брезгливость. Ему неприятен мой вид, мой запах. Он явно ненавидит меня и моих сородичей. Теперь, когда он считает меня слабой, беспомощной и доведенной до грани, не лучший ли момент отомстить? Кинуться вверх стремительно и прокусить шею, артерия на шее у людей такая хрупкая. Меня тут же расстреляют, но, возможно, и Давид не выживет.
Нет, нельзя поступать так опрометчиво. Меня учили не этому, в мою подготовку вложили столько сил, что я просто не имею права подвести своих наставников.
В лицо летит какая-то тряпка. Чужие вещи — брюки, рубашка, грубые ботинки.
— Оденься! — командует Давид и оборачивается к своим наемникам:
— Жду ее в соседней комнате через минуту. Будет артачиться, стреляйте в колени.
И выходит, посмеиваясь с чувством превосходства. Тварь. Одеваюсь на глазах у мужчин, мне уже наплевать на их грязные взгляды, мерзкие ухмылочки, все это кажется мелочью, я не собираюсь давать им повод стрелять. Я не такая дура, чтобы предоставить им шанс потешаться надо мной.
