В нашу спальню уже начали проникать первые лучи дневного света, когда Лютер заговорил, мягко поглаживая контуры моей татуировки:
– Той ночью…
Я набрала в легкие побольше воздуха, предчувствуя приступ отчаяния, который охватывал меня каждый раз, когда он вспоминал о том нападении, о том, как он думал, что я умерла. Но сейчас он думал не об этом.
– Ты никогда не говоришь о той ночи, – сказал он, подняв на меня глаза.
Он лежал, опираясь на локоть, пока другая его рука все еще гладила мою татуировку. Мои шрамы.
– Есть много вещей, о которых я не говорю, – пробормотала я.
– Но ты же знаешь, что можешь поделиться, если захочешь, верно?
Я откинула назад его челку, пропуская пальцы сквозь волосы. В мягком свете камина он выглядел моложе. Или, возможно, дело было в его выражении лица, таком уязвимом.
– Знаю.
Некоторое время я молча наблюдала за ним, нежно поглаживая его щеку большим пальцем, прежде чем продолжить:
– Я думаю… думаю, что мне больше не нравятся грозы. Хотя раньше я их любила. Вода – это жизнь, и есть что-то волшебное в этом зрелище, когда небо освещается вспышками молний. Но теперь… шум и свет… фейерверки…
Лютер молча смотрел на меня. Мне незачем было пускаться в объяснения.
– Возможно, со временем я вновь смогу их полюбить.
И, конечно, я снова вспомнила те странные дни, споры с Лютером, путешествие Джеймса… И страх перед тем, на что они готовы пойти ради меня.
– Лютер.
– Да.
– Ты можешь не отвечать, если не хочешь.
– Хорошо.
Я закусила губу, но решила спросить, пока не передумала:
– Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал?
Лютер приподнялся на локте и вздохнул. Он недолго думал, прежде чем ответить:
– Я убивал людей своими действиями. Своими решениями.
Такого ответа я не ожидала. Я думала, он просто скажет «да» или «нет» и объяснит. Я готовилась услышать, что он убивал во времена войны, несмотря на свой молодой возраст. И мне важно было убедиться, что он не делал бы этого тогда, если бы знал обо всем раньше. Однако этот ответ…
– Мой отец и Лоуден погибли из-за моих действий, – тихо сказала я, отведя взгляд.
– Нет. Они погибли из-за действий Микке. Это большая разница.
Я почувствовала озноб, и Лютер укрыл меня одеялом.
– А что, если мы совершаем ошибку? – не сдержавшись, спросила я, сама того не желая. – Что, если мы сделаем только хуже? Иона…
– Айлин, уверяю тебя, любой исход лучше, чем снова оказаться на войне.
Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами, и не могла продолжать говорить вслух то, о чем думала. Если бы случилась война с Дайандой, нам не пришлось бы в ней участвовать. Мы просто могли бы покинуть дворец, позволив другим решать эту проблему. Почему именно мы должны что-то делать? В тот момент мне было трудно вспомнить причины.
Я не знала, насколько точно Лютер смог расшифровать мои мысли через нашу связь, но он крепко обнял меня и прижал к себе:
– Ты не одна. Ты не несешь ответственности за то, что уже произошло или только произойдет. В этом нет твоей вины.
Наконец я расплакалась, и часть груза, лежавшего на душе, растворилась. Лютер поцеловал меня в лоб, снова и снова повторяя слова, которые мне так нужно было услышать.
В течение следующих нескольких дней я чувствовала беспокойство Лютера. Мы все были напряжены и молчаливы, стараясь не обсуждать смерть Ионы, поэтому я не придавала этому особого значения до тех пор, пока двумя днями позже, в полдень, Лютер не пришел в наши комнаты. Я должна была тренироваться, но, слишком измученная происходящим, взяла двухдневный перерыв.
Несмотря на переполнявшую меня грусть, я ощущала нервозность Лютера, смешанную со странным волнением.
– Привет, – сказала я, садясь на диван.
– У меня есть кое-что для тебя, – проговорил Лютер, снимая плащ.
Он сделал шаг вперед, но остановился на полпути и нервно засунул руки в карманы пиджака. Через мгновение он подошел и протянул мне руку:
– Идем.
Я встала, и Лютер проводил меня к моему письменному столу. Жестом он пригласил меня сесть и выдвинул один из ящиков. Вытащив его до конца, он нажал на столешницу, чтобы открыть двойное дно.
Я ждала, пока он извлечет из тайника маленькую бумажку и опустится передо мной на колени. Лютер глубоко вздохнул, впившись глазами в сложенный листок. Через мгновение он протянул его мне, наконец поднимая на меня взгляд.
– Поскольку я не могу отдать тебе свое сердце, – начал он, – я отдаю тебе это как символ моей любви.
У меня перехватило дыхание, и я не могла разобрать его слов, но взяла бумажку и развернула ее. Это был список имен, в основном тех, кто бежал от двора. Люди, которые были готовы помочь нам, когда мы столкнемся с Микке.
– Ты предлагаешь мне… революцию? – только и смогла спросить я.
– Не знаю, будет ли это революция. И не могу обещать, что все сложится хорошо. Но я могу дать тебе надежду. Возможность. Шанс.
Сжав бумагу между пальцами, я пыталась понять, о чем хотел спросить меня Лютер при помощи такого жеста. Почувствовав его руки на своих, я подняла глаза.