– Чтобы получилось что-то вроде регулярной армии? Ты должен изменить их преданность старым кровным узам. Я видел, как ты муштровал ротных командиров, чтобы они выполняли твои команды в бою. И видел, как они муштровали командиров отрядов, а те – своих воинов.
– Ты солдат, Анастер Ток.
– И ненавижу это всей душой.
– Не имеет значения. Расскажи о Серых мечах, об их тактике.
– Это тебе не пригодится. Зато я мог бы рассказать об армии, в которой начинал, еще до Серых мечей. – Он вскинул голову, и Красная Маска разглядел в его сверкающем глазе какое-то безумное оживление, от которого почувствовал неудобство. – Я могу рассказать о малазанцах.
– Я не слышал о таком племени.
Анастер Ток снова рассмеялся:
– Это не племя. Это империя. Империя, в три, в четыре раза крупнее Летерийской.
– Так, значит, ты остаешься?
Анастер Ток пожал плечами:
– Пока.
С ним будет непросто, понял Красная Маска, но его безумие может принести пользу.
– Тогда как же, – спросил он, – малазанцы выигрывают войны?
Кривая улыбка чужеземца блеснула в сумраке, словно белый нож:
– Потребуется много времени, Красная Маска.
– Я пошлю за ужином.
– И за масляными лампами – я ничего не могу разглядеть на ваших картах.
– Ты одобряешь мое намерение, Анастер Ток?
– Создать профессиональную армию? Да, это важно. Однако это изменит все – ваш народ, культуру… Все. – Он помолчал, потом добавил сухим, издевательским тоном: – Вам понадобится новая песня.
– Так сочини ее, – ответил Красная Маска. – Выбери из малазанских. Какую-нибудь подходящую.
– Хорошо, – пробормотал Ток. – Погребальную.
Вновь блеснул белый нож, и Красная Маска подумал, что лучше бы ему оставаться в ножнах.
Куда ни погляди, повсюду я видел знаки войны. Вот деревья выстроились вдоль хребта, высылая застрельщиков вниз по склону, навстречу наступающей низкой растительности в речном русле, что высохло еще до пролома ледяных запруд высоко в горах, где дикое солнце внезапно выскочило из засады, пробивая древние баррикады, и натравило потоки воды на нижние равнины. А тут, на складках скальной породы, старые шрамы от ледников исчезают под авангардом мха, захватывающего колонии лишайника. Муравьи перекидывают мосты через трещины в камне, а воздух над ними звенит от крылатых термитов, молча умирающих в зубастых челюстях риназанов, которые закладывают виражи, пытаясь спастись от еще более злобных небесных хищников. Все эти битвы провозглашают истину жизни, самого существования. Теперь мы должны спросить самих себя: вправе ли мы ссылаться на такие древние и всеобщие законы? И можем ли заявлять о свободе воли, отвергая природную тягу к насилию, доминированию и убийству?.. Таковы были мои мысли – ребячливые и циничные, – когда я стоял, торжествуя над последним убитым мною человеком, его кровь текла ручьем по клинку моего меча, а в моей душе вздымалась волна такого удовольствия, что дрожь брала…
Остатки невысокой стены окружали поляну, грубо обтесанные глыбы базальта разделяли участки зеленой травы. Чуть дальше жидкая рощица молодых березок и осин поблескивала дрожащими весенними листочками, еще дальше вздымался темный бор – толстые темно-серые сосны вытеснили подлесок. Что бы ни укрывала прежде стена, все давно исчезло под мягкой глиной поляны; видны были только ямы, обозначавшие места бывших подвалов.
