— Конечно, вы только и думаете, как от меня избавиться! Я вам всем мешаю, сую всюду свой нос, учу тех, кто старше! — выкрикивал он сквозь рыдания.
Герман в замешательстве остановился, не зная, что делать. Зря он стал дразнить мальчишку, действительно, недавно у них была в гостях сестра отца, увидела ораву детей и зачирикала, как она завидует брату, что у того столько потомков, у нее ведь ни одного. И то ли в шутку, то ли всерьез, кто этих эстонцев поймет, заявила за обеденным столом, что готова немедленно взять одного из детей на воспитание, оплатит образование и прочее. «Ну и кого ты выбрала бы?» — спросил отец, усмехаясь. У тети Эльзы глаза забегали, она осторожно оглядела все семейство и сказала: «Ох, они все такие славные, я бы любого взяла, но, — тут она напыжилась, — если бы мне пришлось выбирать, тогда, пожалуй, я предпочла бы Эрвина». И младший брат, представьте себе, уже тогда помрачнел, за столом, правда, ничего не сказал, но вечером в постели очень серьезно спросил: «Герман, как ты думаешь, неужели они меня на самом деле отдадут?»
Эрвин все еще рыдал, Герман поднял его портфель, подошел ближе и неуклюже потрепал по плечу:
— Ладно, перестань, я пошутил.
Братишка еще пару раз всхлипнул и обернулся. Вытерев рукавом заплаканное лицо, он, кажется, вспомнил, что это неприлично, вытащил платок, долго и аккуратно промокал им глаза и под конец несколько раз громко высморкался.
— За такие шутки, знаешь…
Что за такие шутки полагается, Герман так и не узнал, поскольку Эрвин выхватил у него портфель и, словно ничего не случилось, беззаботно зашагал в сторону дома.
***
Облака здесь совсем другие, густые, пышные, днем небо порой напоминает скатерть с вышивкой ришелье, а по вечерам оно становится цветным — то в чернильно-синих пятнах, то сиреневых или фиолетовых. Так интересно выйти незадолго до заката, как бы для того, чтобы сходить в магазин за чем-нибудь вкусненьким, а на самом деле — чтобы полюбоваться небом. Интересно изучать и людей, они тут тоже другие, костлявее, если русские больше напоминают животных на убой, то эти — деревенский народ, как говорит Алекс — больше похожи на рабочих животных, выносливые, крепкие, без лишнего жира, но неуклюжие, неповоротливые. Зато речь у них быстрая, стремительная, слова падают сплошной массой, как из мясорубки, трр-трр-трр, и слипаются в именно такое, подобное фаршу, месиво, словно не разделяясь на предложения. Может, причина в нехватке пространства, в котором эстонцам приходится жить? В просторах степи даже речь начинает течь медленно и величаво, тут же все мелко и узко — речка, холмик, улочка. Какая крошечная хотя бы площадь Барклая! Неудивительно, что человек, имя чье она носит, свои наиважнейшие сражения дал где-то далеко, здесь, в этом тесном ландшафте, его войско просто не поместилось бы. Нет, это не такое место, где решаются судьбы стран и народов, тут роль генерала играет мясник, а пламя войны заменяет огонь в камине.
Потому с каждым днем ты все нетерпеливее ждешь ответа из Берлина — там кипит жизнь, а тут тихо, как в казацком курене или даже как в дымной бане, о которой Алекс столько рассказывал, что и ты наконец тоже ее испробовала, в гостях у свекрови. Да, легкие прочистились — и все же, если б был выбор, ты, Марта, предпочла бы ванну. Человек — раб своего прошлого, он может, конечно, привыкнуть к новым обстоятельствам, но это внешнее, вынужденное. У родни Алекса другое прошлое, непохожее на твое, и потому вам трудно понять друг друга. Они радуются, когда рано выпадает снег, а у тебя это порождает необъяснимую тоску. Нельзя сказать, что кто-то тебя особенно ненавидел бы — но это только потому, что фактически единственные люди, с которыми ты общаешься, это рыночные торговки, у них же нет времени на ненависть, главное — продать товар. Однако всеобщая неприязнь ощутима, и она, кстати, обоюдна — все эстонцы ненавидят немцев, а все немцы — эстонцев, разница лишь в том, что эстонцы смеют выказывать свою ненависть, немцы же ненавидят тайно — раньше, наверное, все обстояло наоборот. Можно было прикинуться русской, но и от этого толку было бы мало — русских тут презирают, называют «тибла». Вот и остается только завидовать облакам, странникам небесным, ибо они, в отличие от тебя, мчатся, холодные и свободные, куда хотят, не имея родины и не зная изгнания.
