Прибытие Германа совпало со временем, когда в Германии происходили большие изменения, инфляцию обуздали и, как писали газеты, заработал «план Дауэса». До того, по рассказам отца, немцы ходили за покупками с мешком из-под картофеля, набитым купюрами, но теперь экономика стабилизировалась. Правда, это привело к удорожанию жизни, и Герману приходилось нелегко, особенно из-за того, что отец недавно купил в кредит дом; конечно, он платил за его учебу и посылал немного денег на квартплату и еду, но не более того. Герман научился экономить, он делил полученную сумму на число дней в месяце и никогда не тратил больше положеного, хотя это и было не слишком приятно, он даже не мог пригласить в кино понравившуюся девушку. На Рождество мать прислала ему небольшое дополнение к отцовской дотации, и Герман решил, что прокутит его. Ему приглянулась цветочница, мимо которой он каждый день проходил по дороге в университет и обратно, девушка тоже его приметила и в ответ на его приветствие всякий раз мило улыбалась. В рождественский вечер Герман пригласил ее в кино, а потом к себе. Усадив девушку на кушетку, он сначала не мог сообразить, что делать дальше, но потом вспомнил стихотворение, которое мама, будучи в озорном настроении, иногда цитировала, сел рядом с девушкой, обнял ее, поцеловал и сказал:
— А теперь раздевайся.
Проводив в полночь цветочницу домой, он вернулся к себе, свалился одетый на кушетку и лежал так, в опьянении, до рассвета. Отрезвление пришло утром, когда он сосчитал оставшиеся после кино, бутылки вина и подаренных девушке пары чулок деньги — маминых на все не хватило, и он потратил и часть того, что было отведено на питание. Какое-то время он пытался прятать, как страус, голову в песок, надеясь, что ситуация как-то сама собой разрешится, но новогодним утром деньги кончились и начался голод. Три дня он героически сражался с бунтующим желудком, а на четвертый не выдержал, из кухонного шкафа доносился аппетитный запах, и когда хозяева пошли спать, он прокрался в кухню, отрезал себе кусок хлеба и взял из большой посудины с котлетами две. Он ужасно боялся, что хозяйка заметит воровство и донесет дяде Конраду или даже прямо маме с папой, но та не подала виду. Поголодав еще пару дней, он как-то вечером, после того как хозяйка днем пожарила отбивные, снова на цыпочках подкрался к шкафу и, страшно стыдясь, съел одну.
Утром, когда он умывался на кухне, вошла хозяйка. Герман почувствовал, как у него трясутся руки, он уже готов был во всем признаться и, упав на колени, просить прощения, но хозяйка сказала:
— Мы тут с мужем рассудили, что ваша арендная плата по нынешним временам немного великовата, мы ее назначили такой, поскольку боялись инфляции, но теперь у нас появилась золотая марка, вот мы и сочли, что будет справедливо, чтобы вы за эти деньги получили и пансион.
И тут же пригласила Германа позавтракать.
Герман, конечно, понял, что хозяйка заметила его мелкие кражи, но есть хотелось, и он послушно сел за стол. С этого дня его положение улучшилось, ему больше не приходилось голодать, он даже мог иногда сходить в кино или купить какую-то книгу, но в отношении девушек стал теперь более осмотрителен. Потихоньку он понял и то, почему хозяйка его кормит — ее муж, ветеринар, каждое утро уезжал в деревню, на фермы, дети уже выросли и разъехались, так что Герман был для нее не просто собеседником, а в какой-то степени заменял сына, иногда они вечерами даже слушали вдвоем по приемнику оперу, которой аккомпанировал доносившийся из спальни храп уставшего хозяина.
Учеба у Германа с самого начала продвигалась неплохо, его жажда знаний не уступала по силе обычному голоду, в Тарту он ее удовлетворить толком не мог и теперь пытался наверстать упущенное. «Запомните, вы никогда не выучитесь профессии, если ограничитесь лекциями и семинарами, — любил внушать студентам профессор по истории архитектуры. — Настоящий архитектор работает двадцать четыре часа в сутки, когда он на улице, он смотрит на окружающие здания, когда он дома, в кафе или в библиотеке, он изучает, как эти здания выглядят изнутри, а когда он спит, видит во сне Париж». Особенно важным профессор считал, чтобы его ученики вдоль и поперек изучили город, в котором находятся. «Карлсруэ, — провозглашал он, — это больше, чем город, это — учебное пособие».
Герман воспринял его слова всерьез и после лекций часто гулял по «учебному пособию». Постепенно он понял, что именно профессор имеет в виду — более упорядоченный город, чем Карлсруэ, трудно было себе представить, от его центральной точки, замка эпохи барокко, с одинаковыми интервалами брали начало тридцать шесть улиц, расходившихся наподобие веера к югу, и множество аллей, идущих к северу. Порывшись в книгах, Герман еще до того, как они добрались до этой темы на лекциях, узнал, что такая планировка называется радиально-кольцевой и известна уже с античности.
