Слушая и сопереживая, Татьяна накрыла на стол, они стали обедать, и на минуту Алексу показалось, что напротив него сидит прежняя Татьяна, конечно, постарше, не романтичная девчонка, а тридцатипятилетняя женщина, но такая же живая, волевая, как в юности, — однако он знал, что это ненадолго, как только он уезжает, ею овладевает беспокойство, прошлое находит ее, начинает мучить, она не может сидеть все вечера подряд в этой комнатушке, выходит на улицу, если не для того, чтобы подработать, то просто чтобы забыться, и сразу ее окружает легион прожигателей жизни, которые узнают таких женщин с первого взгляда — в Риге было много бывших белогвардейцев, живших, как и Татьяна, воспоминаниями, на словах служа по сей день Деникину или Юденичу, а на самом деле — Вакху и Венере. Но, с другой стороны, где Татьяне взять других знакомых? Среди латышей? Алекс знал, что это безнадежно, он сам пробовал создать для Марты в Тарту некий круг, но ничего не получилось, немка-жена — это соотечественники может еще вынесли бы, но что они между собой говорят по-русски, вот это уже в умы и души патриотов не вмещалось, — и что он должен был делать, дабы им понравиться, послать Марту в начальную школу учить эстонский, что ли? Дети воспринимали все не так остро, но ведь Герман не без причины уехал в Германию, дело было не только в том, что в Эстонии невозможно выучиться на архитектора, возможно, сын нарочно выбрал такую специальность, чтобы удрать отсюда…
Сначала он собирался вернуться тем же вечером, но, увидев состояние Татьяны, передумал. За чаем беседа перешла на политику, Татьяна рассказала, что недавно оказалась в одной компании с неким приехавшим из России торговым работником, тот хвалился, что ситуация там улучшилась, НЭП продолжает приносить плоды, в Москве магазины полны товаров и ЧК даже как будто успокоилась. В голосе Татьяны слышалась ностальгия, да и Алекс на секунду почувствовал сожаление, подумав о Цицине и семенном фонде, но сразу же призвал себя рассуждать разумно — да, на родине жилось нелегко, но тут он был все-таки свободным человеком и не зависел ни от Эглитиса, ни от любого другого начальника. Он вспомнил, как Эглитис при последней встрече ему пригрозил — вот увидишь, однажды мы еще вернем вас, и покачал головой — надо же, а ведь именно так чуть и не случилось, конечно, декабрьский бунт был хилый, но все же это был бунт, с задней мыслью присоединить Эстонию к России. Но еще хуже было то, что последовало за подавлением бунта, — правительство воспользовалось случаем, чтобы свести счеты со всеми, чье лицо не нравилось. Да, ненависти в этом маленьком государстве хватало, ненависти и подозрений, он тоже иногда чувствовал на себе кривые взгляды — что ты, Буридан, во время революции в Москве делал, верно ли, что сотрудничал с большевиками? И почему тогда репатриировался — может, ты шпион? Однако вряд ли в России ситуация была иной, наверняка и там всех «бывших» подозревали в том, что они мечтают вернуться к прошлому. Он вспомнил про Арутюнова, жившего под чужой фамилией, и подумал — ну, я все-таки могу носить свою.
Так он, в итоге, и сказал Татьяне — дескать, не стоит идеализировать красную Россию, разве ты забыла, как там еще недавно убивали всех, кого считали врагом нового порядка, — а ведь эти убийцы никуда не исчезли, они все живы-здоровы. Это словно вернуло и Татьяну к реальности, ее настроение улучшилось, и Алекс утром ушел от нее с более спокойной душой — чтобы уже через минуту начать волноваться по совсем другому поводу: а что, если кто-то его увидит выходящим из этого дома? В Риге жили родственники Марты, двоюродный брат Гуннар с дочерьми, правда, у них было тесно, так что Алекс там не ночевал, Марта думала, что он останавливается в гостинице, — но если кто-то из гуннаровских дочерей, например, Эрна, сейчас пройдет мимо, что он потом скажет Марте? Эта двойная жизнь выматывала его, но он ничего с этим поделать не мог, Татьяна была словно крест, который он должен нести всю жизнь. К счастью, навстречу ему никто не попался, он быстро дошел до главной улицы и свернул к магазину пластинок, Марта попросила посмотреть, не продают ли в Риге записи молодого итальянского тенора, о котором часто писали в газетах, — граммофон это, конечно, не театр, но где ему взять достойные слуха его жены оперные спектакли в такой дыре, как Тарту?
Глава вторая. Европа
Герман прибыл в Париж поздно вечером и снял комнату в первой попавшейся гостинице недалеко от вокзала. Сбылось! Столько лет учебы, работа по воскресеньям и в каникулы, но теперь он свободен, и даже отложил достаточно для того, чтобы осуществить свою мечту, одну из самых заветных.
