Было душно, все-таки середина лета, он распахнул окно, и сразу внутрь ворвалось множество голосов и звуков — гудки автомобилей, возгласы прохожих, завывание саксофона из кафе напротив. Потом этот шум рассек, словно нож, пронзительный женский голос, близкий, казалось, его хозяйка находится совсем рядом, Герман перегнулся через подоконник и посмотрел вниз — прямо под окном стояла вызывающе одетая негритянка и ссорилась с каким-то мужиком.
Проститутка, подумал Герман, и его сердце забилось сильнее. Вопрос был, собственно, не в проститутке, таковых хватало и в Германии, особенно после недавнего краха на американской бирже, когда безработица снова подскочила, а в цвете ее кожи — до сих пор он видел негритянок только в кино.
Он пытался разглядеть в полумраке черты ее лица, но не мог, только когда ссора наконец завершилась (кажется, это была и не ссора вовсе, а торговля) и парочка направилась к гостиничной двери, он при свете фонаря увидел на миг темный плоский нос и низкий лоб и вздрогнул.
На следующий день он перебрался ближе к центру города, в район Оперы, конечно, не из-за негритянки, новая гостиница тоже была заселена весьма подозрительными типами, а на ночлег в месте поприличнее не хватало денег, но потому, что тут все было под рукой — десять шагов, и ты уже на бульваре Итальянцев; почему улица так называлась, он так и не понял, итальянцев он здесь не видел, по широкому тротуару фланировали самые обычные французы, такие, каких он во множестве видел на фотографиях в журналах и газетах — коренастые мужчины небольшого роста с любопытствующими, если не сказать наглыми, взглядами и равнодушные, подчеркивающие свою привлекательность стройной спиной и победоносно покачивавшимися бедрами женщины.
Он развесил сорочки, сунул блокнот в карман светлого пиджака (этот пиджак он купил на деньги, которые родители прислали по поводу окончания университета) и пошел «на работу» или «на практику» — трудно было сказать, как лучше охарактеризовать прогулку молодого архитектора по Парижу; для любого другого это был бы просто туризм.
Довольно скоро он пришел к выводу, что профессор был неправ, когда говорил, что «архитектор должен во сне видеть Париж» — намного разумнее было изучать этот город наяву. Не только сон, но даже самые хорошие фото были неспособны передать его очарование, если об отдельных зданиях еще можно было составить по картинке какое-то представление, то, к примеру, площади, прекрасные, как он сейчас убедился, парижские площади, просто не помещались на фото, ведь те были не в состоянии отобразить пространство.
Особенно ему понравились Вогезы со своими трехэтажными оранжеватого цвета домами, но и Вандомская площадь с колонной Наполеона посередине произвела на него впечатление. Он с завистью посмотрел в сторону «Ритца», за окнами которого богатые америкашки тянули виски — напиток его не интересовал, пить можно и дома, да и что-то получше, чем это пойло, но, в отличие от Вогезов, тут не было скамеек, и ему пришлось зарисовывать ордера домов в блокнот стоя.
Далее выяснилось, что кроме «старого» Парижа, Парижа королей и кардиналов, существует еще один — Большие бульвары и то, что их окружает. Что означает «целостная планировка города», Герман знал неплохо по Карлсруэ, но тамошняя упорядоченность имела тяжеловатый привкус, тут же все было воздушно, гармонично, пяти- и шестиэтажные дома из песчаника с балкончиками и мансардами стояли бок о бок, каждый из них чуточку отличался от других, но все вместе они все равно сливались в единое целое. Герман читал «Добычу» и знал, как эта часть города возникла, как богатели спекулянты, как этому благоприятствовал префект Осман, а Наполеон Третий, толстый и глупый, если верить Золя, человек, дал на эти махинации свое «добро» — но результат стал индульгенцией для всех них.
Вообще прочитанные книги словно ожили, бродя по острову Сен-Луи, он искал взглядом дом, в котором могла находиться мастерская Клода Лантье, на бульваре Османа пытался угадать, где в начале своей «карьеры» снимала квартиру Нана, а вблизи парка Монсо был почти убежден, что узнал великолепную виллу, в которой Рене и Максим наставляли рога Аристиду Саккару. Но самый большой сюрприз ожидал его, когда он вечером, свернув с бульвара в переулок, где находилась его гостиница, на которую утром он наткнулся случайно, бросил рассеянный взгляд на указатель — улица Эльдер, та самая, где Эдмон Дантес снова встретил свою Мерседес, которая за это время стала графиней, а Растиньяк пытался завоевать расположение графини де Ресто… Было пленительно жить с ними на одной улице, дышать тем же воздухом, хотя и спустя сто лет, — собственно, это ощущение было для него не ново, обнаружил же он вдруг в Карлсруэ, что именно в этом городе лечился один из его любимых героев, полковник Шабер…
