— Теоретически это, может, и так, — сказал Гофман, — но на практике все обстоит заметно сложнее. Могу вам привести примеры, когда никто, я подчеркиваю, никто, и убийца в том числе, не знал, что на самом деле произошло. Он мог быть пьяным и ничего не помнить. Или, наоборот, ему задним числом стало казаться, что он кого-то убил, хотя на самом деле этого не случилось. К тому же существует немало людей, способных внушить себе что угодно, и чем дольше они это себе внушают, тем сильнее в это верят. Раньше истину выясняли с помощью пыток, теперь от этого отказались. Почему? Потому что поняли: невозможно установить, когда подозреваемый признается в совершенном преступлении, а когда берет на себя убийство, которого на самом деле не совершал, — у разных людей разный порог боли. Есть только одно лицо, которое всегда точно знает, как все произошло, но его показания, — он поднял свои печальные серые глаза к потолку, — нам, увы, недоступны.
— Теперь мы ушли в метафизику, — заметил Шапиро. — На самом деле все гораздо прозаичнее. Смысл судебной системы отнюдь не в том, чтобы обязательно выявить виновного и наказать его. Смысл судебной системы лишь в самом ее существовании. Каждый человек, замысливший преступление, должен знать, что есть учреждение, которое работает против его планов, и что возможности этого учреждения намного превышают его собственные.
— Вы хотите сказать, что судебная система нужна для защиты не конкретных людей, а цивилизации в целом? — спросил Эрвин.
— Да, если нет суда, общество погружается в варварство. И ничего страшного, если это учреждение иногда ошибается, человеку свойственно ошибаться.
— А если оно ошибется в другую сторону — осудит невиновного?
— Еще лучше, это оставит более жестокое и опасное впечатление от его деятельности. Раздавайте карты, Буридан, роббер еще не закончен.
Эрвин подчинился. Когда он взял в руки свои карты, увидел, что все четыре туза оказались у него. Это привело его к одной мысли, высказать которую он все же не осмелился, оставил при себе:
А что если судебная ошибка будет совершена против вас лично, Шапиро?
Глава четвертая. Коричневый дом
В Мюнхене было заметно теплее, чем в Берлине, где мороз резал, словно саблей. С аэродрома Гитлер поехал сперва на Принцрегентенплац, но там его все раздражало, призрак Гели мерещился в каждом углу, и он приказал отвезти его в «Коричневый дом». Только поднявшись по широкой лестнице в кабинет и закрыв дверь, он успокоился. Здесь не было Геббельса, не было Штрассеров и Рема, вообще никого, кто действовал ему на нервы. Он терпеть не мог советников, хотел во всем разобраться сам, рекомендации — это как песнь сирен, которая завлекает на рифы, или тот газ, который он вдохнул на Марне, ядовитый и губительный.
На миг ему показалось, что в зале сената кто-то ходит, шаги были легкие, парящие, как у Гели. На всякий случай он открыл дверь и проверил — нет, в помещении никого не было, за столом в виде подковы стояло шестьдесят стульев с красной спинкой, немых свидетелей его внутренних монологов.
Он вернулся в кабинет, только теперь снял плащ, бросил шляпу на письменный стол, сел и впал в транс. Все было плохо, все! Гели умерла, партии грозил распад, евреи насиловали Германию. Что он мог против этого предпринять? Баллотироваться в президенты, как убеждал Геббельс? Но он даже не был гражданином Германии — да, он, Адольф Гитлер, немец по крови, ветеран мировой войны, кавалер Железного креста и вождь крупной партии… Почему? Потому что он, видите ли, родился в Австрийской империи. Какая глупость! Даже страны такой уже не существовало, лишь ее жалкий огрызок, меньше иной германской провинции — да, не что иное, как провинция, Австрия и есть, а он — заложник этой провинции. Каждый зулус, родившийся в Германии, имеет право на гражданство, а он нет, ему надо ходатайствовать, умолять, чтобы его признали достойным подобной чести. Отказывать ему они, конечно, не станут — но разве статус кандидата в президенты стоит такого унижения, тем более, что надежд на победу практически нет? Да, дюссельдорфские убийцы обещали поддержать его, но разве на них можно положиться? Будь они настоящими убийцами — тогда да, преступники свое слово держат, это им заменяет законы, но Гитлер так образно именовал промышленников, которые в последнее время пытались влезть ему в душу. Вот эта банда состояла из потенциальных предателей, сегодня дают деньги одному кандидату, а завтра другому, как им выгодней. В данную минуту им казалось, что с его помощью можно побить козыри юнкеров и коммунистов, — но разве он, Адольф Гитлер, карта в чьих-то руках?
