Все это было верно, но Герман почему-то особого страха не чувствовал, по его мнению, отец Беттины драматизировал ситуацию.
— Не думаю, что эти национал-социалисты так уж опасны. На последних выборах они потеряли много голосов. И у них есть противовес.
— Вы имеете в виду коммунистов?
— Да.
— Вы ошибаетесь. Если бы кого-то из них, или коммунистов, или национал-социалистов, не существовало, было бы легче. С одним психически неуравновешенным, как говорится, семья справится.
Герман чувствовал, что краснеет, — Видлинг сам задел свое самое больное место, Беттина только недавно рассказала Герману, что ее мать находится в психиатрической больнице. Беттине казалось, что в этом есть нечто постыдное, она даже настолько расстроилась, что заплакала, и Герману пришлось ее успокаивать, но благодаря этому он впервые почувствовал себя в обществе девушки уверенно.
Отец Беттины, кажется, заметил, что Герман смутился, перевел разговор на другую тему и стал задавать вопросы о его профессии. Теперь оживился уже Герман — об архитектуре он всегда говорил с упоением. Скоро выяснилось, что у них с Видлингом схожие вкусы, они оба ругали Ле Корбюзье и Гроппиуса, а особенно Баухаус.
— Я тогда уж предпочел бы Фишера с его орнаментами, — сказал Герман.
Он пожаловался, что та работа, которой он ныне в качестве ассистента занят, как раз в духе Гроппиуса.
— Но выбирать не приходится, — добавил он. — Сами знаете, как мало сейчас строят. Один мой однокурсник поехал работать в Турцию, другой аж в Афганистан. И они еще коренные немцы, не то что я.
Видлинг словно хотел что-то сказать, но промолчал.
— Беттина говорила, что девичья фамилия вашей матери Беккер и что она из той семьи, которая до революции держала в Берлине банк, это так? — спросил он наконец.
— Да, это так, но жизнь разъединила ее с остальным семейством, — ответил Герман неопределенно, мама, правда, однажды объяснила ему, почему ее отец покинул Германию, но он не хотел сейчас вдаваться в такие детали.
— Я знал одну вашу родственницу, Беатриче Беккер, — сказал отец Беттины неожиданно. — Она, кажется, сейчас в Америке?
— Возможно, честно говоря, я не в курсе, — признался Герман, отчаянно пытаясь вспомнить, кто такая Беатриче — сестра тети Сильвии, что ли? Сильвию и ее мужа Конрада он знал, заходил к ним в Берлине.
Он полагал, что отец Беттины продолжит эту тему, расскажет, откуда он знает Беатриче или что-то в этом роде, но тот спросил совсем о другом:
— Когда вы закончите свою деревню?
— Договор до весны.
Хозяин дома снова как будто заколебался, но на сей раз ненадолго.
— Сейчас не могу еще вам ничего обещать, это зависит не только от меня, но, возможно, у меня будет для вас работа.
Сердце Германа забилось быстрее, ассистентам с нового года грозили снизить зарплату, так что собственный проект, хотя бы небольшой, ему очень пригодился бы; но он сразу подобрался.
— У вас же и так замечательное жилище, — сказал он. — Я вам честно признаюсь, как только я сюда вошел, сразу почувствовал себя как дома. — Он снова покраснел, испугавшись, что его поймут превратно. — В том смысле, что оно напоминает мне нашу московскую квартиру. Даже запах воска, которым натирают паркет, тот же.
Отец Беттины засмеялся — впервые за все время разговора.
— Надо сказать Марте, чтобы она лучше проветривала комнаты.
Герман чуть было не спросил, кто такая Марта, но промолчал — уж его матерью она никак быть не могла.
Они еще какое-то время говорили об архитектуре, пока не пришла Беттина с известием, что обед на столе. Выходя из кабинета, Видлинг дружески похлопал Германа по плечу.
***
София еще никогда не стояла так высоко, никогда не могла окинуть взглядом столь большой кусок земного шара. В детстве отец как-то взял ее с собой в станицу, дорога шла через степь, она до сих пор помнила простор, который ее там окружал; но тут было что-то совсем другое, ощущение создавалось такое, что до неба и облаков рукой подать, земля же лежит где-то далеко внизу. Какими счастливыми должны быть люди, живущие в подобном месте! Наверняка они совсем другие, более благородные, чем те, чей дом на равнине, в лесу, в городе или даже у моря.
