Она была совершенно одна, но страха не испытывала, не чувствовала даже грусти, порождаемой одиночеством, та настигала ее в санатории, в маленькой комнатке, в которой она жила, а еще чаще — за длинным столом, во время обедов и ужинов, и если в комнате еще можно было занять себя чтением или написать письмо Герману в Карлсруэ, Эрвину в Таллин, Виктории в Париж или папе-маме и Лидии в Тарту, то в компании избегать ее было трудно — врачи, ассистенты и практиканты, с которыми она общалась, были симпатичные люди, но очень замкнутые, по крайней мере с ней они не откровенничали, темы разговоров ограничивались погодой и здоровьем пациентов, — а ведь так хотелось иногда обсуждать что-то серьезное или, наоборот, шутить и смеяться. Вот и получалось, что самым интересным временем было рабочее, утро и полдень, когда проводились процедуры, тогда чувство одиночества рассеивалось, поскольку все это было очень интересно, в Германии знали много такого, о чем в Эстонии никто еще понятия не имел, и София с жадностью поглощала знания, усердно писала конспекты, не потому, что не доверяла собственной памяти, а словно с каким-то дальним прицелом, на что именно, она и сама пока сказать не могла. Если бы только не это проклятое «свободное время» — какое глупое выражение, свобода — это же пустота…
И все же София нашла себе и здесь друга, с которым сблизилась больше, чем когда-либо могла подумать, — себя. Первые месяцы прошли во власти какого-то странного, инстинктивного страха, страха перед все тем же одиночеством, пока в один из вечеров София не обнаружила, что разговаривает сама с собой — не вслух, а мысленно. Нечто подобное с ней случалось, конечно, и раньше, но всегда мимолетно, в виде эмоциональных возгласов или в лучшем случае коротких сентенций, теперь же в ее мозгу стали складываться длинные предложения, которые следовали друг за другом в логическом и систематичном порядке, как будто кто-то в ее голове вел непрерывный дневник, и что важнее всего — ее «я» словно раздвоилось, одна половина по-прежнему рассуждала об окружающем мире, реагировала на происходящее, вторая же словно дистанцировалась от первой, стала взвешивать ее мысли и поступки, находить эгоистические и альтруистические импульсы или посмеиваться над ее страхами, обнаруживая в них животное начало. В конце концов София назвала это нематериальное существо своим «критическим „я“». С ним было даже интереснее, чем с людьми, ибо это «я» не притворялось и не лгало.
Вот и сейчас, на горе, это второе «я» не молчало. «Видишь теперь, какое ограниченное существо человек? — спросило оно. — Он абсолютный заложник своего опыта. Если бы ты не залезла сюда, ты бы никогда не почувствовала того, что чувствуешь сейчас, и до конца своих дней жила бы в тюремной камере своего маленького плоского мирка. А теперь ты узнала, что мир намного больше и красивее, чем ты думала, что в нем есть вещи, о которых ты и понятия не имела. Ведь что еще такое душа человека, если не тот же пейзаж с возвышенностями и низинами, простором, болотом и бездной. И если оно так, разве это не означает, что важнее всего — именно в душе завоевывать все новые вершины?»
***
Эрвин выслушал приговор с таким волнением, словно сам сидел на скамье подсудимых. До сих пор Шапиро доверял ему только бумажную работу, но месяц назад позвал его в свой кабинет, протянул папку и сказал: «Буридан, суд поручил это нашей конторе, займитесь». Адвокаты не любили «принудительных» работ, платили за них мало, но Эрвин был счастлив, ибо всегда хотел защищать тех, у кого на своего адвоката не было средств, «униженных и оскорбленных». С интересом он открыл папку — а может, это дело и вовсе политическое? В первые годы после оптации таких процессов хватало, и тогда они с Германом и с сестрами часто обсуждали их, не понимая, как можно приговаривать людей к тюремному заключению, а иногда даже к смерти, только за убеждения? Больше всего их возмутил один процесс, на котором сорок шесть человек были приговорены к пожизненному заключению, это случилось незадолго до бунта 1924 года, и они потом подумали — а что коммунистам оставалось, если суд принял такое несправедливое решение, надо же было как-то спасать своих товарищей, хотя бы попробовать освободить их силой? Но мятеж провалился, и после этого прекратилось и сопротивление коммунистов.
