Открыв папку, Эрвин, увы, был вынужден разочароваться — убийство, самое банальное, брутальное убийство. Правда, был один нюанс — обвиняемый в течение всего следствия упрямо отрицал свою вину. Да, у него было уже несколько судимостей, и за воровство, и за разбой, — но означало ли это, что он совершил и это страшное преступление? С легким мандражем Эрвин переступил порог камеры — на краю койки сидел простоватый необразованный человек, немного сутулый, на лице словно непроницаемая маска. К Эрвину обвиняемый с самого начала отнесся с большим скепсисом, если не с иронией: «Адвокат? Такой молодой? Ты больше похож на студента. Ну да, кто же бедному человеку назначит нормального защитника…» Это последнее замечание больно задело Эрвина, и он решил любой ценой доказать, что достоин своей профессии. «Скажите, пожалуйста, честно, вы убили этого человека? — попытался он проникнуть в душу обвиняемого. — Не бойтесь, я связан адвокатской клятвой и ничего никому не скажу, но мне самому это важно знать, чтобы выстроить правильную стратегию защиты». Но тот не отступался от сказанного ранее, был спокоен и уверен в себе, словно не ему грозило пожизненное заключение или даже смертная казнь. В университете преподаватель советовал следить за руками обвиняемого, дрожат ли они — нет, не дрожали. И все же в этом спокойствии было и нечто устрашающее, даже отталкивающее. «Если бы меня ни с того ни с сего арестовали и обвинили в убийстве, я бы точно нервничал», — подумал Эрвин.
Доказательств было мало, да и те, что имелись, были косвенными, Эрвину удалось сбить с толку главного свидетеля, так что показания того потеряли цену, а в конце процесса он выступил со страстной защитительной речью, упирая на презумпцию невиновности. Уходя на совещание, судья бросил на него быстрый взгляд, смысл которого Эрвин понял только теперь, когда прозвучали монотонные, словно нехотя высказанные слова: «…оправдать за недостаточностью улик». Эрвин победил, но его радость длилась только до тех пор, пока он не остался вдвоем со своим подзащитным. Эрвин ожидал, что человек поблагодарит его, вздохнет с облегчением, будет искренне счастлив, но на лице того так и осталась непроницаемая маска, которая соскользнула с него лишь на одно мгновение, когда Эрвин протянул руку на прощание, тогда подзащитный улыбнулся иронически и даже как будто презрительно и буркнул:
— Ну, молодец, студент, отшлепал их как следует…
— Мне кажется, я помог выйти на свободу убийце, — признался Эрвин вечером за карточным столом.
По неписаному правилу он должен был после первого выигранного процесса угостить коллег, они поужинали в «Дю Норде» и потом пошли в холостяцкую квартиру Эрвина играть в бридж.
— Буридан смущается, как юноша, который впервые в жизни посетил публичный дом, — усмехнулся Шапиро.
— А если он еще кого-то убьет?
— В этом будут виноваты не вы, а следователь и прокурор, плохо выполнившие свою работу.
— Видите ли, Буридан, — добавил пожилой адвокат Гофман, благодаря рекомендации которого Шапиро и взял Эрвина в свое бюро, — вы должны четко усвоить одно правило: все то, что вы делаете в суде, только ваша профессия и ни в коей степени не задевает вас лично. Моральные сомнения оставьте на тот случай, когда впервые измените жене…
— Буридан — холостяк, — вмешался четвертый игрок, Сообик, молодой, старше Эрвина только года на два, адвокат.
— Все равно когда-нибудь он женится, незамужних девушек полно, у меня самого есть одна такая, а у Шапиро, кажется, целых четыре…
— Позвольте, три, чего вполне достаточно, — поправил тот.
— Ну так вместе с моей все равно четыре потенциальные невесты. Так что ничего, Буридан, женитесь, куда денетесь, а будет жена, будет и любовница, как же без этого, — и вот тут-то самое место для угрызений совести; но не в суде. В суде пусть вам будет стыдно только тогда, когда вы проиграете процесс, который можно было выиграть. Разве вас этому в университете не учили?
— Учили, вот я и постарался выложиться по максимуму, а теперь сомневаюсь, правильно ли я поступил.
— А что вы должны были делать? Просить судью осудить вашего подзащитного?
— Возможно, я был слишком пылок. Апеллировал к презумпции невиновности, сказал, что суд не должен исходить из личности обвиняемого и его прошлой жизни, а только из улик. Может, это было лишнее. Но я вел себя так, будто был уверен, что моего подзащитного обвиняют несправедливо…
— Забудьте это слово — справедливость, оно не имеет никакого отношения к реальному судопроизводству.
— Буридан любит беллетристику, — снова вмешался Сообик.
— Вопрос не в беллетристике, а в логике, — продолжил Эрвин упорствовать — он вдруг почувствовал, что похож на своего подзащитного, который столь же упрямо отрицал свою вину. — Никто не может меня убедить, что вопрос о том, является кто-то убийцей или нет, не имеет однозначного ответа. Человек либо пырнул другого ножом, либо не пырнул, иной возможности нет.
