Только отойдя от соседней пятиэтажки, Вика увидела Глеба, беспомощно слоняющегося возле подъезда. Она подумала, что он ждёт Женьку и меня с вечерней прогулки, но тогда было непонятно – если Глебу стало лучше, то почему он не пошёл с нами, а теперь вдруг надумал? И она непроизвольно встревожено ускорила шаг.
– Глеб!
– Наконец-то, пришла! – Глеб кинулся к ней, и понял, что не знает, с чего начать. Как сказать, что мы пропали? Что нас нет с самого утра? Что всё это время он ждал, потом пытался искать, звонил в полицию, но его заверили, что мальчик просто загулялся, и что не стоит переживать, если с ним такая умная собака. Какой бред!
И когда он всё это на неё опрокинул, она стала дышать громко и редко, потом прикрыла рот рукой, чтобы не завыть, и немного справившись, спустила руку на шею.
– Я слышал, как тёрлись подошвы туфель об асфальт, потому что она крутилась, оглядывая местность. Потом переспросила, и мне пришлось повторить, – рассказывал мне Глеб. – Обозвав блюстителей порядка идиотами и кончеными придурками, Вика сняла сумочку с плеча и рванула молнию. Снова зашаркали туфли, но по-другому, и я не сразу понял, что она как цапля, стояла на одной, скорее всего, на правой ноге. Другой, согнутой в колене, она подпирала сумку, в которой зло и торопливо что-то искала. Я собирался помочь – подержать что-нибудь или предложить присесть, как она сама резко пошла к скамейке.
Найдя телефон, она успокоилась и на несколько секунд затихла. Потом вдохнула и выдохнула, словно ей было невыносимо жарко, и наконец, решилась позвонить. Я чувствовал её объяснимую нервозность и страх, но не только за сына, но и за саму себя. Почему-то я решил, что в случившемся она уже обвинила себя, молниеносно выстроив цепочку событий, приведших к этому моменту.
Абонент долго не отвечал, и Вика, скинув сумку на скамейку, рывком встала и вернулась на тротуар, в надежде увидеть вас (то есть, нас, хотя, скорее всего, я её не интересовал – прим. Бус).
Видимо, абонент, как и Вика, тоже не поверил в услышанное, и потребовал повторить.
– Я была на работе! Понимаешь?! На работе! Потому что у нас нет денег! Потому что ты заблокировал все наши карты, и поэтому…! – её голос оборвался резко, из-за напиравшего разъярённого мужского голоса в трубке. – Что ты ещё хочешь знать?! Сделай что-нибудь! Его никто не ищет! – и обвинительный крик перешёл в беспомощный рёв, напугавший Глеба и прохожих.
Нас нашли поздним вечером. Как им это удалось, не знаю. Видимо, их так учили, этих людей и собак.
Сначала я услышал лай, короткий, уверенный, даже, радостный, потом мужские голоса. И мой заплывший левый глаз, всё-таки поймал двигающийся высоко по кругу луч света. Женька никак не отреагировал.
Через несколько минут голосов стало больше и вниз на нас уже бил ослепляющий прожектор. Я не видел, как мужчина спустился в колодец, и как осматривал Женьку, но слышал, как он громко крикнул наверх.
– Живой!
Потом он, видимо, стал грузить Женьку на носилки или что-то подобное для подъёма наверх, и зацепил меня, надавив на рёбра, которые зверски болели, и я взвизгнул.
– И ты живой? – радостно удивился спасатель.
Через какое-то время он дал команду и Женьку стали медленно поднимать.
Я знал, что Глеб где-то рядом и ждал, когда услышу его.
– Бус!
Наконец-то настал мой черёд! Конечно, он не услышал моего тихого ответа, и снова позвал.
– Бус! Я сейчас приду! Слышишь?!
Спуститься Глебу, разумеется, не позволили и меня грузил Женькин спаситель.
– Потерпи, Бус, потерпи. Всё будет хорошо.
В тот момент я сильно сожалел, что не умею разговаривать как люди, а сказать хотел многое. Хотя, выразить безмерное счастье, которое я испытывал, всё равно бы не получилось. И моё приветствие, в итоге, получилось жалобным.
Меня подняли наверх. Было много суеты, голосов, света от фар и фонарей, но я терпел и как не хотел, но всё-таки не закрыл тот самый заплывший левый глаз, потому что Глеб просил не делать этого.
– Бусянда, только не сдавайся!
– Бусянда, – только Глеб меня так называл. Не верилось, что он рядом, а грязный и вонючий колодец, в который мы с Женькою умудрились свалиться, остался в прошлом.
По дороге в ветклинику, Глеб успокаивал, уверяя, что я поправлюсь, и всё будет как прежде, но я знал, что уже поздно. И знал, что врач предложит ему облегчить мои страдания. И ещё я знал, что Глеб никогда не согласится на это. И был за это благодарен.
Потом была операция и четыре дня уколов и капельниц. Иногда было больно, иногда совсем ничего не чувствовал, и это меня пугало. Лучше мне не становилось, а умирать я не хотел. Перевозить меня не рекомендовалось, поэтому Глеб приезжал утром и уезжал вечером. Мы были вместе, как всегда.
Отворилась дверь, и свет подъездной лампочки, протянулся в прихожую. Вошёл Глеб, медленно, будто вползал, и сел на пуфик, снял и швырнул шляпу и очки куда-то в темноту. Закрыв дверь, он просидел так, не включая свет, минут десять, тихо и неподвижно.
Ему было тяжело. События последних пяти дней перемешивались с воспоминаниями, и давили больно и безжалостно.
