Конечно, уже было написано заявление в прокуратуру, оповещены местные и краевые СМИ, и сам глава города справлялся о здоровье сына Дмитрия Георгиевича.
Дмитрий принадлежал к категории везунчиков, хотя таковым себя не считал, будучи уверенным, что всего добился сам. С этим трудно не согласиться – школа с золотой медалью, два высших образования, стремительное продвижение по карьерной лестнице, членство в правильной партии – всё правильно.
С чем ему действительно повезло, так это с внешностью. Если бы не его категоричное отношение к мужчинам артистических профессий, включая моделей, которых он считал «дезориентированными», то Дима вполне мог дефилировать по подиуму. Высокий, сложенный на «отлично», большеглазый шатен. Но улыбался он хитро.
Привлекательная внешность, безусловно, помогала в работе и личной жизни, но ужасно вредила жизни семейной. Скандалы на почве ревности в семье Ивановых были таким же частым явлением, как и их фамилия на территории Российской Федерации.
Уход Вики нанёс серьёзнейший удар по его, немного завышенному, саморейтингу, к тому же на носу была предвыборная кампания. И несчастье, случившееся с сыном, Дима намеревался использовать на полную катушку. Лучшая палата, лучшие специалисты, круглосуточное наблюдение – всё для сына, для любимой жены.
Состояние Женьки стабилизировалось, и как только врач разрешил посещения, Вика позвонила Глебу, и попросила приехать в больницу.
В сопровождении медсестры, Глеб, как всегда в очках, костюме, и накинутом на плечи халате, и я, невидимый для окружающих, шли по коридору в поисках Женькиной палаты. Конечно, «поиски» – это я немного перегнул – палату сына влиятельного человека знали все.
Меня беспокоило (как оказалось напрасно) новое состояние Глеба, вернее, то, как могли бы отреагировать на него окружающие, в частности Вика и Женька. Они, наверняка, считали, что Глеб раздавлен потерей, а он наоборот был особенно уверен и счастлив. Вполне возможно, увидев его таким, они бы решили, что он немного тронулся, а мне этого не хотелось. Но всё обошлось.
– Добрый день!
– Добрый день! – поддержала Вика бодрый дух Глеба, и тут же из соседней комнаты раздался голос Женьки.
– Глеб!
– О, привет! – Глеб заглянул в комнату и уверенно, без посторонней помощи (я же рядом), подошёл к кровати.
На лице Женьки красовалась светлеющая и постепенно спадающая гематома размером с его кулачок. Он был в кровати, в положении полусидя, накрытый простынёй.
– Здравствуйте, – недовольно промычал Дима, встал со стула, и, взяв его за спинку, переставил к тумбочке. Деловито сунул руки в карманы брюк.
– Здравствуйте! Извините, я думал, что Женя один. Я подожду…, – и Глеб протянул руку.
– О-у, – тихо сказал Дима, видимо, считавший, что незрячие мужчины здороваются иначе, а может, просто не хотел ставить Глеба в неловкое положение. Последовало рукопожатие.
– Да, нет, мы с папой уже всё обсудили, – и Женька немного приподнявшись на кровати, приготовился протянуть левую руку (правую украшал гипс), и как только Глеб протянул свою, радостно её пожал. – Привет!
– Привет, боец!
Женька смущённо засмеялся. Дима вежливо улыбнулся.
– Ладно, сын, до вечера, – и наклонившись и можно сказать, поцеловав его в голову, подставил руку: «Дай, пять!».
Нетрудно догадаться, о чём шёл разговор в соседней комнате, которую Вика называла кухней, когда Дима попрощался с нами. Конечно, мне было чрезвычайно любопытно, но ходить, куда заблагорассудится, я не мог – я там, где Глеб. Так, и должно быть.
– Может, чаю? – через несколько минут к нам заглянула Вика.
– Нет, спасибо! – отказался Глеб, сидевший на стуле, на том же месте, на котором сидел Дима.
– Ма! – Женя многозначительно посмотрел на Вику.
– Не бузи, красавчик. Если что, зовите, – и, улыбаясь, она исчезла за дверью.
Теперь мне точно известно, что именно в тот момент, когда нахамившая мужу госпожа Иванова, оттого радостная вдвойне, заглянула к нам, наполовину прикрываясь дверью, Глеб впервые заметил, что в присутствии Вики мне неспокойно. На самом деле, всё до безобразия обидно – я по привычке не хотел пропускать Вику, используя свой приём с негостеприимной собакой. Подумал, увидит такого серьёзного меня, и наконец-то поймёт, что она лишняя. Но видел-то меня Глеб, а не она!
И когда Вика ушла, я, вполне довольный собой, лёг между Глебом и дверью, положив голову на вытянутые передние лапы, ещё не подозревая, что произошло.
– Глеб, – позвал его Женька.
– Да, – резко отозвался застывший Глеб и повернулся к нему.
– Я должен тебе кое-что сказать, – начал Женька, и его голос тут же ослаб. – Глеб, это я виноват в смерти Буса.
– Нет, Женя. Просто колодец был открыт…, – Глеб снял очки.
– Нет, это я! Понимаешь, я играл в тебя?!
– В меня?! Это как?
Когда-то меня удивляла особенность людей, переспрашивать вопрос, его же и задавая. Если ты расслышал, зачем переспрашивать? Потом я понял, человек не может не переспрашивать – ему необходимо время на осмысление, на ответ.
– Просто я иногда, когда мы гуляли с Бусом, даже когда и ты был, я притворялся слепым.
Глеб удивлённо поморгал и попытался что-то сказать.
