– Неплохо, значит… Славно. Потому как, когда вернемся в Марь-город, о «неплохом» нам придется лишь мечтать. Будем как обосранные по слободе слоняться, ни в один кабак без насмешек не войдем. Как вам такое?
Куденей, пройдя мимо нахохлившегося Остроги, уселся рядом с Некрасом и, смежив веки, подставил лицо под нежное касание солнечных лучей. Чура снова взялся за простоквашу, возобновив свое протяжное сербанье. Семен Рытва в угрюмом молчании принялся оттирать с пластин колонтаря [87] пятно ржавчины.
– И что, никого это не коробит? За душу когтями не берет? – нервно спросил Горица, который явно рассчитывал получить от товарищей другой ответ.
– Послушай, Оболь, полно те беситься и слюною во все стороны брызгать, – лениво приоткрыв один глаз, заметил Лоза. – Ежели есть что путное сказать, так говори. От твоих полунамеков и выкомур у Синицы сейчас мозги из носа потекут.
– Ча-аво? – протянул Семка, косясь на Куденея и явно плохо понимая, в чем состояла издевка.
– Я же говорил, – пробормотал с улыбкою Лоза.
– Путное хотите послушать… Ну-ну. – Оболь зло скривился и сплюнул сквозь зубы. – Знаете, что по возвращении в Марь-город воевода о нас свому владыке скажет? Что пока мы бока отлеживали, он со своею бандой смердов из огня голыми руками таскал. Что, мол, это токмо он и его немытая ватага оборванцев всех бестий-страшил перебили. По-иному говоря, без выкомур, скрал он нашу славу, парни. Стыдоба-то кака – в город, не обагрив кровию клинка, возвращаться. Точно мы и не доблестные воины, а приживалки нищие при Ярополковой дружине.
– И что ты предлагаешь? – проворчал Некрас. – Сам же слышал, что ведьма об истоке Скверны рассказала. Кто сунется на болота, как пить дать в нечисть обратится. Грибочками цветастыми обрастет.
– Ага. Неохота что-то страхолюдиной заделаться, – поддакнул ему Семка.
– А я вам и не предлагаю ратным строем на злочинных повелителей Скверны идти. Устроим небольшую охоту. Загоним и забьем пару страшилищ поуродливей, пока другие твари в своей норе дремают. Насадим их головы на копья, и тогда уж нестыдливо будет домой вернуться. Никто не посмеет супротив отваги нашей слово худое бросить.
– Заманчивая задумка, – Куденей поскреб сизый, гладко выбритый подбородок, – однако есть в ней один существенный изъян, упущение, про которое ты забываешь. Тут кругом сплошные топи, как нам среди них дорогу находить? Али позабыл, сколько мы блуждали, пока с Гнилого Кута до веси добрались, хоть меж ними всего-то с полверсты будет?
– Об этом я тоже успел подумать, не дурак. Знаю, как пути нам безопасные найти, даже без проводника. Остается дело за малым: согласны ли вы отправиться за славой али, поджав хвост, потрусите домой вслед за Ярополковым отребьем? Вам решать.
– А Митрию что скажем?
– А ничего. Слишком многое он в последнее время стал себе позволять. Все якшается с колдуньей богомерзкой, с воеводой – псом безродным – да с княжичем, у которого молоко на губах еще не обсохло. Так пусть с ними он и остается. Мы и своей компанией управимся!
– Кто ж нас поведет? Ты, что ли?
– Я вас поведу! – раздался за их спинами ломкий голос молодого княжича. Опричники разом повскакивали с мест, обернулись. Некрас упустил крынку из рук, и остатки простокваши выплеснулись на землю, разлившись белой кляксой по угольно-черной грязи.
Петр вышел из-за обгоревшей стены дома, на завалинке которого сидел Чура. Частично выгоревшая, она топорщилась обломами досок с развешанными на них кусками цепей, скобелей, проволоки, заготовок под лемешный плуг и других произведений кузла [88]. Неторопливо обойдя большую лужу посреди двора, княжич встал перед опричниками, распахнув полы кафтана, накинутого на плечи поверх кольчуги. Украшенная шитьем аксамитовая ткань когда-то бежевого цвета теперь приобрела тускло-серый оттенок, пестрила грязными пятнами. Выпушка, шедшая по вороту и запáху, свалялась и висела колтунами, а разорванный по шву манжет одного из рукавов бесстыже раззявил рот дыры с лоскутными краями. И все-таки, несмотря на неказистый вид, Петр умудрялся выглядеть властно, почти как настоящий князь. Положив ладонь на рукоять подаренного Тютюрей клинка, юноша гордо вздернул подбородок.
– Я вас поведу, – снова твердо повторил он.
– Сымай, слышишь, кому говорю! Тебе же ясно было сказано: телеги только для раненых и маленьких детей. Куды ты свой баул тыркаешь?! – горячился Видогост, отпихивая здоровой рукой крепача, пытавшегося втиснуть на телегу объемный узел. Сидящие на ней люди, все как один носившие окровавленные повязки, недовольно заворчали.
– Такить, барин, добро ж… в трудах честных нажитое… куда ж иво…
– Все, что можешь унести, закидывай на спину, а коли не можешь, так бросай в канаву! Места на телегах только для раненых и детей!
– Дык вроде всех увечных погрузили…
– Всех, да не всех: сейчас ратных принесут, что за вас, песьи дети, чуть головы не сложили. Так что забирай свою поклажу, быстро!
