– Нет, не будет! – категорично бросил Всеволод. – Во-первых, мы понятия не имеем, что представляет собою этот «корень». Елико он опасен. Во-вторых, неизвестно, сколь еще порченного им зверья таится в глубине болот. Даже если бо́льшую часть из них мы перебили, остатки разделаются с нами без труда, потому как это вам не банда оголодалых вольных. Бестии Скверны не отступают, не бегут и не молят о пощаде. Они как половодье – просто сносят все на своем пути… – Всеволод прервал отповедь в попытке найти нужные слова, передать, с чем им пришлось драться прошлой ночью. И не смог. Покуда человек сам не испытает то, что дружине марьгородцев пришлось пережить в бою на стогне Барсучьего Лога, он не поймет, о чем пытался поведать воевода. А посему, рубанув воздух рукой, Всеволод решительно закончил: – Тот, кто отправится один в болота, живота не убережет. Поэтому сейчас нам надобно отступить назад, в Марь-город, собраться с силами и вернуться с полным воинством. С поддержкой Хоровода и дружинами князей-соседей. Только так можно будет одолеть гадину, засевшую в зареченских трясинах.
– Не многовато ль почестей для простой страшилы? Таким побытом мы скоро при охоте на медведей начнем рати собирать. И кружку кваса опростать не успеем, как те же самые соседи решат, что все – кончилися храбрецы в Марь-городе. На смех нас подымут! А Феофан Оршанский, который давно на Притопьские земли слюну пускает, и вовсе не преминет оборону Ярополкову железом прощупать! Да я лучше медом задницу намажу и в муравейник сяду, чем допущу, чтобы…
– А ну-ка, замолчите! Лаетесь, словно два кобеля на псарне, – прикрикнул на них Петр, и собиравшийся бурно возразить Тютюре Всеволод был вынужден прикусить язык. А молодой княжич, почесав острый отцовский нос, в несвойственной ему манере рассудительно продолжил: – Ты, Всеволод Никитич, привык печься о землях моего отца, о людях, что на них живут, и оттого, видно, замечать перестал, когда судьба предоставляет воину шанс проявить отвагу в бою! Все осторожничаешь, лишний раз рискнуть боишься…
– Верно говоришь, Петр Полыч. Похоже, позабыл наш воевода, что означает удаль богатырская, – одобрил слова княжича Тютюря. Однако Петр тут же остудил его задор:
– Но и ты, Митрий, охолони. После того, что нам милсдарыня Врасопряха рассказала, с горячей головой переть в болота будет дуростью. В общем, нужно мне над этим поразмыслить. А пока займитесь оба делом: готовьте крепачей к тому, чтобы покинуть это место. В Барсучьем Логе все одно оставаться мы не станем.
Грязь, вонь и разложение повсюду. Гнусь и мерзость.
Поверженное сельцо зареченцев не вызывало у Оболя ничего, кроме отвращения. Еще до нашествия Скверны Барсучий Лог был паскудным местом, а теперь и вовсе превратился в огромную выгребную яму. Загаженный донельзя отхожник, в котором, словно черви, копошились недобитые нечистью крепачи. Жалкие, грязные, завшивевшие подобия людей. И что самое паршивое, ему, Оболю Горице, вельможе и боярину, приходилось ошиваться среди них, вдыхать пропитанный потом и смрадом воздух, находиться рядом. Оболь все время опасался, что пакость болотников в конце концов доберется до него, каким-то образом измажет, запятнает, и тогда уж ему точно не отмыться.
Будь его воля, он давно бы уже бросил эту неладную историю со Скверной и направил свои стопы к Марь-городу, оставив позади и эту проклятую деревню, и смердов, и неизвестную заразу, превратившую лесных обитателей в чудовищ. Единственное, что его удерживало от подобного поступка, – боязнь прослыть трусом. Вернись он без добытого в бою признания, и тут же поползет молва, что Оболь-Острога, в одиночку ходивший с рогатиной на медведя, спужался каких-то гребаных грибных страшилищ и сбежал. Бросил своих товарищей и атамана на погибель. Самый распоследний пустобрех в городе не преминет тогда «прославить» его на всю округу. А такого Острога допустить не мог.
«Вот если бы нашелся способ как-то доказать свое мужество в этом проклятом походе… Раз и навсегда убедить окружающих, что сын Василия Горицы, владетельного боярина, главы городского вече, не лыком шит, что он не отлеживал бока на топчане, а бился с нечистью, не жалея жизни…» Жаль, что на деле все случилось совсем не так. Оболь вспомнил, как коварно воевода лишил их заслуженной славы, и заскрежетал зубами. «Каков ублюдок! Бросил цвет опричества на острове в качестве нянек молодого князя, и, пока они утирали сопельки Петруше, сам пожал все лавры». Если бы не он, Оболь с сотоварищами тоже поучаствовали бы в ночном бою. Уж они б не оплошали, показали удаль молодецкую во всей красе! Как знать, возможно, именно Остроге посчастливилось бы забить того рогатого монстра, чья туша лежала на краю селения, разметав двухсаженные бревна, словно лучинки – пук соломы. «Да уж, наверняка бой с ним и вправду выглядел впечатляюще. Завали опричники такого зверя, и неувядающая слава была бы обеспечена… Вот только нас там не было, и все почести достались босоногим кметам и их байстрюку-предводителю. Несправедливо, сучий потрох!»
