– Это что же? – подозрительно прищурился десятник.
– Как ты теперь, с одною-то рукою, свои кудри в косы заплетать станешь? Така красота пропадет! Еще чуток отпустишь – и затмишь любую девку!
Кметы, слышавшие перемолвку десятников, дружно заржали. Под их гогот красный от ярости Видогост вырвался из лап Пантелея и, чеканя шаг, ушел назад, в селение. При этом молодой рядник на чем свет стоит костерил гридей, их матерей и, конечно, Пантелея. Рыжий десятник, смеясь в усы, проводил Видогоста озорным взглядом. Остальные кметы, ненадолго забыв о бедах и напастях, сыпали остротами ряднику вдогонку. Благодаря нехитрой шутке в этот трудный и тяжелый час у людей стало немного легче на душе. А большего десятник для них сделать был не в силах.
Когда остатки дружины вместе с волховушей и Одержимым уже собирались выходить, их нагнал низкий голос кузнеца:
– Стойте!
Появившись из ворот деревни, Виктор пытался оторвать от себя невысокую пухленькую женщину. Баба изо всех сил цеплялась за шею, локти, за края рубахи кузнеца.
– Не пущу! Не пущу, слышишь! – истошно вопила женщина, метя в воздухе льняного цвета прядями, выбившимися из-под платка. – У тебя дети!
– У них тоже! – рявкнул Виктор.
Кузнецу наконец-таки удалось отцепить от себя жену, и женщина с рыданием повалилась наземь.
– Не уходи-и-и! – заламывая руки, отчаянно голосила она.
Кузнец сделал несколько шагов к дружине, потом вернулся, опустился на колени и, обняв жену, несколько мгновений что-то негромко ей втолковывал. Погладив напоследок ее по волосам, Виктор вновь направился к изумленно молчащим воинам. Плачущая женщина осталась сидеть на земле, но уже не пыталась остановить мужчину. Смирилась.
Подойдя к отряду – вернее, к тому, что от него осталось, – кузнец угрюмо заявил:
– Проводником вам буду. Свожу по болоту, но не дальше Горшной Скорбницы. Самим вам и дотуда по здешним топям не добраться.
Кто знает, как рождается на свете гиблое место? Воняющее падалью темное урочище, спрятанное глубоко в горах; клокочущая от черного волшебства башня, одиноким столпом попирающая небо посередь поля; лысая, выстланная хрупкими костями поляна в чаще леса; брошенная по неведомой причине, обезлюдевшая деревня. Кто знает, как светлое, обычное по всем лекалам место напитывается пагубой и обрастает дурной славой? Становится чем-то мрачным, склизким, при упоминании о котором волоски на коже встают дыбом, кишки крутит от страха, а затылок холодит могильным сквозняком. В такие моменты люди скрещивают пальцы, отгоняя злых духов. Взывают к своим пращурам, моля их о защите. «Чур, чур меня!» – шепчут горемыки, которых угораздило попасть на Черный буйдан – опасное, лихое место. Выпучив глаза и беспрестанно озираясь, они шибчей плетут ногами или без устали стегают вожжами коней. Напуганные, бедолаги спешат убраться прочь, стремясь как можно скорей покинуть неприветливое, худое место. И гонит их вперед не трезвый разум, а неясный ужас перед потусторонним и необъяснимым. Перед встающими над землей, меняющими форму странными тенями. Перед пустыми глазницами брошенной хаты с провалившейся охлупенью. Перед заунывным завыванием ветра среди обомшелых, покосившихся дольменов древнего кладбища.
Глубинным чутьем человек понимает: здесь произошло что-то до крайности дурное, пропитавшее саму землю горьким ядом. Здесь гостила смерть.
Так как рождается на свете гиблое место?
Глядя, как зареченцы покидают деревню, в гробовом молчании оставляя за спиной свои дома, своих мертвых соседей, свои порушенные жизни, Видогост узнал ответ на этот вопрос.
Черный буйдан рождается в страдании и муках.
Взлохмаченное, рыхлое, как творог, окно трясины шумно булькало и пускало гроздья пузырей. Сильно воняло болотной гнилью. Всего несколько шагов в поперечнике, оно затерялось среди бородавчатых наростов кочек и багрово-рыжих свалявшихся прядей сфагнового мха. Маленький отряд дружины, ведомый кузнецом, наверняка прошел бы мимо, если б не глазастый Вятка. Издав какой-то звук, видимо, должный изображать удивление, следопыт указал концом копья на недалекий омут. Точнее, на предмет, торчащий над поверхностью черновины [93], заполненной смердящей грязью.
Из глубин трясины, подобно бледному ростку, тянулась к небу человеческая рука.
По восковой коже запястья, опутанной браслетом тины, ритмично растягивая и сокращая черное блестящее тело, ползла жирная пиявка. Меж изломов пальцев влажным локоном висели жухлые травинки. Вне всякого сомнения, утопающий выдрал их с ближайшей кочки, за которую цеплялся в тщетной попытке выбраться из зыбуна. Довершал ужасную картину тускло поблескивающий на безымянном пальце перстень.
Массивное фамильное кольцо с печаткой лучше слов поведало о том,
Опасливо подойдя к краю проплешины, воины молчаливо уставились на скрюченную в предсмертной судороге руку.
