Зеленые всполохи вырвались из-под мшистых кочек, пробивая себе путь сквозь тинистые омуты и топи, находя дорогу на поверхность зареченских трясин. Вскоре языки колдовского пламени словно трещины бежали по болоту, ширясь и множась прямо на глазах.
Сливаясь друг с другом в бурные огненные потоки, эти расколы стали поглощать вотчину болотников, расширяясь и пожирая один оставшийся остров за другим. Дыма почти не было, а пекло так, что даже здесь, в полуверсте от топей, кожу на лице стягивало от бушующего в низине жара. Несмотря на ошеломительное зрелище, которое представлял собой горящий кёлёк, взгляд Всеволода был прикован не к нему.
Замолкшая на полувздохе Врасопряха парила в воздухе как неживая. Помня свое обещание, Всеволод не стал входить в колдовской круг, но все-таки не удержался и приблизился. Встал на самом его краю, упершись мысками сапог в угольную черту на камне. Волшебница, висящая, как веретено на пряже, вдруг пошевелилась, выгнулась дугой и закричала тонко, пронзительно. В следующий миг Врасопряха рухнула с двухсаженной высоты вниз, в раскрытый зев обрыва. Всеволод, позабыв любые запреты, бросился вперед с единой мыслью, единым страхом, что он не успеет. Не сможет подхватить ее, и кудесница сорвется в пропасть.
Он успел.
Поймал ее на самом краю скалы, упав на колени и подхватив на вытянутые руки. Порушенные ребра отозвались на это усилие резким прострелом боли, но воевода его даже не заметил. Приподняв волховушу, он, пыхтя от натуги, втащил ее на каменный уступ. Выглядела Врасопряха словно труп: глаза ввалились, кожа туго обтянула скулы, губы выцвели. На виске в еще недавно иссиня-черных волосах струилась седая прядь. Однако Всеволод не спешил паниковать. Ему уже доводилось видеть ее в подобном состоянии. Не раздумывая, окольничий распустил шнурок на лифе платья морокуньи и приложил ухо к груди. Наградой ему стал тихий размеренный стук, пугающий своей слабостью. Бережно уложив голову женщины к себе на колени, воевода отстегнул с пояса флягу и аккуратно побрызгал водой в лицо веды. Веки Врасопряхи дрогнули и затрепетали. Из-под длинных ресниц выглянул поблекший, усталый взгляд. Невозможно передать словами, какое облегчение испытал воевода от этого едва заметного движения век.
– О-ох, – тяжело вздохнула ведьма. Потерянно оглядевшись, она задержала непонимающий, удивленный взгляд на Всеволоде. Облизав сухие губы, Врасопряха слабым голосом спросила: – Где я? И кто ты таков, добрый молодец?
«Она меня не помнит!»
Окольничий почувствовал, как земля уходит из-под ног, а сердце сжимается в страхе, гораздо более сильном, чем перед любым чудищем, виденным им доселе. Смятение, которое испытывал воевода, видимо, отразилось на его лице, потому как волховуша не выдержала и лукаво улыбнулась.
– Ах, Севушка, как же легко тебя провести. Доверчивая ты душа!
Всеволод облегченно выдохнул запертый в легких воздух, вовсе не злясь на Врасопряху за ее проделку. Прижав к себе колдунью, он рассмеялся.
– Тише, тише ты, буян. Раздавишь! – возмущенно пискнула колдунья, но, противореча собственным словам, еще крепче зарылась в объятия мужчины.
Позже они долго сидели на краю уступа, целуясь, обнимаясь и смеясь, словно безумцы, в то время как под холмом медленно обращались в пепел зареченские трясины. Где-то там огонь пожирал опустевшую деревню, Горшную Скорбницу, глубокий кратер с поселившимся в нем ужасом. Очищаемое колдовским пламенем болото медленно превращалось в еще одно темное урочище на карте Окоротья, которое останется в памяти людей как недоброе, гиблое место. Место, которое люди впредь станут избегать, о котором гусельники-сказители сложат пару страшных баек, но со временем… не сразу… через много-много лет о нем все позабудут. По крайней мере, Всеволод и Врасопряха очень на это надеялись.
