Окольничий, пересилив себя, посмотрел в лицо Врасопряхе. Узкое, немного вытянутое. Не по-крестьянски бледное, с кожей гладкой, туго обтягивающей крутые скулы. Посмотрел на губы с четко обозначенной линией по краю, тонкие, но в то же время необычайно чувственные, образующие легкие морщинки на щеках, когда она улыбалась. На красивые, небрежно изогнутые брови. И, наконец, Всеволод заглянул в глаза колдунье…
Непроизвольно напрягся. Вздрогнул.
Пушистые черные ресницы Врасопряхи обрамляли очи, что сейчас окрасились в цвет расплавленной меди с росчерками золотистых искр по кайме зрачка. Словно застывающий металл, она быстро темнела, приобретая окрас старой киновари. Белки́ у колдуньи казались испещренными пористыми кратерами и бороздами, как две маленькие полные луны. Несмотря на яркие лучи послеполуденного солнца, заметно было, как они светились мягким млечным светом. Странные, совершенно нелюдские глаза.
Не в силах долго выдержать подобного зрелища, Всеволод отвернулся. Он почувствовал, как Врасопряха отпустила его ладонь и отошла в сторону, к торчащей из песчаного наноса разлапистой коряге. Потемневший от воды комель покрывали высохшие клочки тины и чехлики ручейников. Всеволоду показалось, что внутри у волховуши все кипит от ярости, что она сейчас повернется и выкрикнет ему в лицо какой-нибудь упрек, оскорбление, но этого не произошло. Когда Врасопряха вновь заговорила, голос ее был сух и холоден. Да что там говорить – в нем трещал мороз.
– Ксыр учуял в окрестностях лешего, воевода. Пусть твои люди не уходят ночью далеко от огня и пусть сжигают время от времени пучки тирлича на кострах.
– Благодарю, что предупредила. Так и поступим, – чувствуя неловкость, сказал Всеволод. Он было хотел извиниться, но нужные слова все никак не шли в голову, и момент оказался упущен.
Колдунья еще мгновение постояла, повернувшись к нему спиной, словно ожидая чего-то, затем решительно направилась к берегу реки. Туда, где в дремучих зарослях аира истошно голосили квакши. Туда, где ее поджидал Ксыр, держа под уздцы навьюченную лохматую лошадку.
Чувствовал воевода себя препаскудно. Глядя на удаляющуюся прямую, как тростник, спину кудесницы, Всеволод со стыда и злости захотел что есть мочи стукнуть себя по лбу поленом. Но разве это могло что-либо исправить? Он обидел Врасопряху почем зря и теперь сожалел об этом. Все получилось как-то глупо, бестолково. Но слово не воробей – вылетело, не поймаешь. Коря себя, Всеволод следил, как воины тянут на поводу упирающихся ослов, оглашавших воздух протяжным икающим ревом. Помогал им в этом мокрый по самые подмышки вызверившийся Карась. Участие болотника сводилось к тому, что он, бестолково махая ивовым прутиком, костерил на чем свет стоит ни в чем не повинных животных, их матерей, реку и погоду. При этом Кузьма проявил в сем занятии дюжее усердие и воображение, ни разу не повторившись. Судя по скверному настроению зареченца, у него закончилось припасенное в дорогу спиртное.
Когда на берегу никого не осталось, воевода, чертыхнувшись, сел в седло и осторожно пустил Ярку под откос. Зайдя в реку, кобыла на секунду замерла, хлестнув бока хвостом. Вода была холодной. Неуверенно ставя копыта на осклизлые камни, лошадь тронулась вперед. Раздувая ноздри, она фыркала и трясла гривой, но все же шла охотно, без понукания. Течение принесло и навесило на ее бабки нитки роголистника, присосавшиеся к шкуре, как пиявки. В самом глубоком месте вода дошла Всеволоду до сапог, облепив ступни пеной и мелкой камышовой крошкой. Наконец, преодолев последнюю сажень, они выбрались из реки, и лошадь радостно заржала. Всеволод кинул прощальный взгляд назад, на опустевший берег. В песке все еще виднелись следы гридей и примятые стрелки болотного хвоща.
«Вот мы и в Заречье», – подумал воевода.
Когда дружина вышла к Горелой Засеке, уже почти стемнело. Пурпурное свечение за горизонтом, умирая, исчезало, напоследок укутывая землю сумрачным покровом. Тропа, змеей ползущая по лугам, наконец-то вывела их к темной, негостеприимной стене леса. На опушке деревья росли под странным уклоном, словно в стародавние времена почва здесь вдруг вздыбилась, пошла волною, да так и замерла навеки. Со временем искривленные стволы и вправду стали похожи на оборонный заруб. Живые шипы, которыми мрачные глубины леса отгородились от непрошеных гостей. Кора многих исполинов пестрела застарелыми следами гари, в вечернем сумраке походившими на потеки черной крови.
На первый взгляд чащоба казалась угрюмой и безжизненной. Однако, присмотревшись, можно было заметить, как в сплетении ветвей нет-нет да и мелькнет огненно-рыжий язык – хвост белки – или шумно чвиркнет, подражая какому-нибудь лесному обитателю, крикливый пересмешник. Но зареченская чаща не любила чуждых звуков. Не успев затихнуть, крик птицы растворялся в шуме ветра. В тихом заунывном скрипе кривых ветвей. И вновь наступала тишина.
