– Похоже, эти «кое-кто» пользуются в вашей деревне влиянием и властью, раз могут налагать подобные запреты.
– Он-то, может, недаром войт… – с горечью подтвердил Карась. – Говорит, мол, целый год трудимся не поднимая головы, спину на подсеках гнем. Еле-еле концы с концами сводим. Ситного хлеба отродясь не ели, перебиваемся лебедой, ягодой и краюхами с обсевка, но разве ж это кого-нито волнует? Хошь не хошь, а тягло в Марь-город подавай. Да обязательно пушниной, медом и зерном… А где ж их взять-то? Одно спасает: далеко мы. В чаще. Не каждый мытарь дорогу-то к нам находит. Говорил, коли пойдем с челобитной в город, тута о нас и вспомнят, мол, разорят… Вот только не бывал наш войт в глубине болот, не видал того, что там творится. Иначе по-другому пел бы.
– А ты сам как считаешь? Зачем, по-твоему, я два десятка человек в Барсучий Лог веду?
Кузьма отвернулся от огня. Глянул на воеводу исподлобья. Смотрел долго, испытующе, с затаенной болью и… надеждой. Наконец сказал:
– Не знаю я. Но думаю, уж лучше последнюю рубаху с хребта отдати, чем в сырой землице гнить… К тому же внемлял я слухам о тебе, воевода. Народ гуторит, мол, справедлив ты, хоша и суров. И все тебе едино, барин пред тобою иль холоп. К кажному одинаково снесешься.
Теперь настала очередь замолчать Всеволоду. Окольничий задумался, потирая лоб и хмуря брови, затем проворчал:
– Преувеличивает люд. Разница между крепачом и боярином была, есть и будет. Таков порядок мироздания. Но ты не переживай, Кузьма, не будем мы вас грабить. Не было на то указа, да и не могло быть. Не стали б мы последнее с зареченцев сдирать. Напраслину твой войт на Ярополка взводит. Знаю я князя. Не такой он.
– И о нем люди разное болтают, – уклончиво, пряча глаза, протянул Карась. Затем, раззявив щербатый рот, смачно зевнул. Часто заморгал, сгоняя с глаз выступившие слезы.
– Иди-ка ты спать, человече. Неча ночь у кострища коротать. Тебе завтра дружину сквозь пущу вести. Никто, кроме тебя, дороги до Барсучьего Лога не укажет, а кемарящий на ходу проводник нам не нужен. Станется, заведешь отряд в трясину.
– Не усну я… – запротестовал было зареченец, но окольничий его строго перебил:
– Иди-иди. Заберешься под овчину, согреешься и сам не заметишь, как сон сморит.
– Я б лучше… того… из нутра погрелся. Выпить бы… – плаксиво пробормотал мужик.
– И думать не смей. Аль забыл мои слова? Чтоб свеж и бодр был. Не хватает нам еще по тутошним борам за хмельным болотником плутать.
Крепач пробормотал в ответ что-то нечленораздельное и, вцепившись в полы кожушка, побрел во тьму. Вскоре он скрылся меж палаток.
Всеволод посидел еще немного, глядя, как робкими язычками голубого пламени занимаются обломки ивовой веточки. Полная луна, встав над лесом, стерла звезды с небосвода. Ухающий филин умолк, сменив незамысловатый вокал на более практичное занятие – охоту. Поднявшись, воевода отряхнул штаны от налипшей хвои и сухих травинок и отправился следом за Кузьмой. Добравшись до своей палатки, он рухнул на лежанку. Сон свалил его мгновенно.
Утро выдалось на удивление холодным, несвойственным даже для капризной весенней поры Окоротского края. Ночной заморозок сковал прозрачной ломкой пленкой лужи, покрыл седой коростой льда комли старых пней, выпал серебристой пудрой инея на листьях лопуха и папоротниковых вайях. Кружевина даже прихватила белой вязью нижние ветки деревьев и кустов. Угрюмые кметы, стуча зубами, наскоро развели костры и, похлебав походные харчи, принялись сворачивать заиндевелые палатки. В стылом воздухе висела скованность и тишина. Слова в ней застревали, будто в сосновой живице. Разговаривать людям совершенно не хотелось.
Наконец десятки построились на опушке. Пора было отправляться в путь-дорогу. Опричники, к удивлению воеводы, поднялись раньше всех. Оседлав коней, молодцы замерли в горделивых позах у самой кромки леса. Там, где в непроглядной гуще из крапивы, рябинника и поросли ольхи виднелась едва различимая тропа, уходящая меж колоннадами старых сосен.
Всеволод, бросив беглый взгляд на своих людей, с беспокойством огляделся.
Заметил он ее не сразу. Врасопряха со своей кауркой стояла чуть поодаль от людей. В тени распушенного куста кизильника, усыпанного темными мелкими листочками. Завернувшись в плащ, кудесница пыталась согреть дыханием озябшие ладони. Заметив его взгляд, волховуша отвернулась, сделав вид, что поправляет ремешок подпруги. В следующую секунду ее фигурку скрыла широкая спина Ксыра, вновь появившегося неизвестно откуда и непонятно как не замеченного воеводой раньше. С сожалением и толикой вины Всеволод развернулся и пошел к всадникам.
Как он и предполагал, бравада опричников оказалась напускной. Вчерашняя попойка не прошла для них бесследно, о чем красноречиво говорили помятые, опухшие лица молодцев. Петра среди них не оказалось.
– Вижу, утро для вас добрым не обернулось. – Всеволод встал перед строем конских морд и насупленных, недовольных физиономий с набрякшими мешками под глазами.
